— А ко мне тут Сенька мириться приходил. Смешной такой! Хочешь, говорит, я тебе какой угодно подарок куплю? Пойдём вместе и магазин, и ты сама его выберешь. Вот я и пришла посоветоваться: надо ли мне прощать этого обормота и чего бы такого с него потребовать? Да что вы неё молчите, как неживые? Как ты считаешь, Ленок, стоит мне с ним пойти?
— Иди куда хочешь! — сердито воскликнул Елена, не глядя на сестру. — Что будем делать, Денис Васильевич?
По внезапно изменившемуся лицу Винокурова было видно, что ему в голову пришла удачная мысль, поэтому он ответил с весёлым воодушевлением:
— Кажется, Глена Сергеевна, вы собирались нарисовать чей-то портрет, не так ли?
— Вы решили, что...
— Разумеется. И я тут же отнесу ваш рисунок следователю. Уверен, что он найдёт этого господина!
...После того как весёлый итальянский фотограф, без конца цокавший языком и повторявший «va benissimo», снял их обнявшимися на фоне арки Нерона, они забежали в один из наиболее хорошо сохранившихся домов с изысканным убранством. Потом оказалось, что это был «дом золотых купидонов», названный так в честь этих самых купидонов, выгравированных на золотых дисках, некогда украшавших стены спальни, а теперь хранившихся в музее. Спрятавшись в одной из комнат, выходивших в изящный внутренний дворик с фонтаном посередине, они принялись жадно целоваться, тревожно прислушиваясь к разноязыким голосам бродивших поблизости туристов.
В какой-то момент он настолько потерял голову, что попытался расстегнуть на ней платье, и только её ласковый, смеющийся шёпот: «Что ты делаешь, сумасшедший! Не здесь! Позже...» — заставил его остановиться.
И это «позже» наступило вечером, в гостинице «Вилла Лауры», после сытного ужина, состоявшего из карпаччио[2], спагетти с крабами, выловленными рано утром из Неаполитанского залива, и свежайшей моццареллы. Их горячие тела, закалённые знойным итальянским солнцем, так неистово и задорно содрогались от желания, словно бы впервые познали друг друга. Первая брачная ночь осталась далеко в Петербурге, зато теперь их охватила настолько необычная, не признающая никаких условностей южная страсть, что даже те ласки, которых они прежде избегали из-за стеснения или целомудрия, казались здесь — перед лицом вечности, расстелившей за окном свои живописные руины, — как нельзя более уместными. Лишь столь неистовая, всепоглощающая вспышка сладострастия и могла пронзить века, сделавшись тем стержнем, вокруг которого вращается история поколений...
А после, стоило им в изнеможении расцепить объятия, в комнате повеяло чем-то необычным. Они открыли глаза и увидели, что невероятно яркий лунный свет каким-то немыслимым волшебством преображает всё вокруг. И вот уже нет современной гостиницы с фаянсовым умывальником, тюлевыми занавесками и старинной, видавшей виды кроватью, зато они вновь очутились на той самой вилле «золотых купидонов», только теперь её обшарпанные стены оказались покрыты разноцветными фресками, а полуразвалившиеся ступени, разрушенная крыша и потрескавшаяся мраморная облицовка обрели свой первозданный вид.
Удивлённые, но ничуть не испуганные, они взялись за руки, вышли на улицу и застыли на месте, не понимая, что происходит. Дома стояли абсолютно целыми, каждая колонна поддерживала свой портик, а не утыкалась каменным пальцем в звёздное небо, и все фонтаны в округе плескали свежими струями. Однако людей нет — вместо них мелькали какие-то тени, слышались голоса, смех, цокот копыт по брусчатке мостовой и ржание лошадей.
Вокруг них был целый мир призрачный, невероятный, слегка пугающий, но оттого не менее пленительный. Охваченный чувством восторга, Филипп только теперь понял, что не просто находится в собственном сне, но может действовать совершенно осознанно. Он повернулся к милой своей жене и уже открыл было рот, чтобы предложить ей самую необычную прогулку в их жизни, как вдруг где-то неподалёку громко хлопнула дверь и раздались грубые мужские голоса.
— Опять дрыхнет, чёрт бы его побрал!
— Так разбуди его.
Филиппа грубо растолкали, и он сел на постели, затуманенными глазами глядя на своих мучителей. Это были охранники, Дмитрий и Иван, одетые на удивление одинаково в чёрные, застёгнутые на все пуговицы сюртуки, будто собрались на похороны. На сей раз они выглядели крайне нелюбезно, и это его неприятно удивило — после попытки самоубийства с ним обращались предельно внимательно, если не сказать, предупредительно.
— Что вам опять угодно? — с трудом выговорил он, ужасно досадуя на то, что два этих обормота не дали ему досмотреть такой чудесный сон. А ведь что, как не сны, является главной отрадой заключённого!
Вместо ответа Иван зачем-то проверил его кровать — старую, тяжёлую, с пружинным железным матрасом, — после чего удовлетворённо хмыкнул и приказал:
— Протяни руку.
— Зачем? — удивился Филипп.
