— Безусловно. Более того, в той идеальной сфере, где царит наше мышление, не существует никаких принципиальных ограничений вроде законов сохранения или второго начала термодинамики.
— Однако ведь я и не утверждал, что человеческий разум обладает божественным всемогуществом! Суть моей идеи в другом — наше “Я” идеально, а потому выбивается из материального строя непрерывно эволюционирующей Вселенной, познает её законы и пытается овладеть матерней, исходя из своих собственных интересов! И то, насколько ему удаётся, главным критерием прогресса. Кроме того, наше главное достояние — разум — было подарено нам эволюцией в качестве средства выживания, поэтому не стоит недооценивать эту его способность. Да, космическая катастрофа может сделать Землю непригодной для жизни, однако я искренне надеюсь на то, что если это и случится, то лишь тогда, когда человечество уже колонизирует другие планеты Солнечной системы и тем самым застрахует себя от вселенских катаклизмов. Кстати, для успешного выполнения этой задачи человечество просто вынуждено будет стремиться к выходу за родовые рамки продолжительности жизни.
— Не знаю, но очень хотелось бы в это верить!»
Зачитавшись, Филипп не сразу почувствовал, как затекла и онемела скованная наручником рука. Ему пришлось сменить позу и пошевелить кончиками пальцами, прежде чем прекратилось неприятное покалывание. И только после этого он вдруг осознал, в каком, унизительном положении находится: пока его коллеги выступают на конгрессе, обсуждая захватывающие дух проблемы, он сидит на заброшенной даче, прикованный, как собака, к кровати, и ждёт своей участи.
Слёзы обиды, ярости и унижения уже готовы были брызнуть из его глаз, однако этот бурный поток остановила гораздо более страшная мысль: а что случится, когда его мучители потеряют всякую надежду на выкуп? Ведь он является свидетелем, которого опасно оставлять в живых!
— Да ваш Винокуров — откровенный трус и ничтожество! Почему он не смог схватить шантажиста? Револьвера испугался? А откуда он знал, что тот заряжен? Эх, жаль, меня там не оказалось! — хорохорился Николишин, распрямляя сутулые плечи и горделиво поглядывая на хмурившуюся Ольгу. В данный момент они находились в магазине братьев Доменик, где девушка примеряла перед зеркалом изящную пелерину.
— Ну и что бы ты сделал, индюк хвастливый? — сердито кривя губы, поинтересовалась она.
— Одной рукой выбил бы у него пистолет, а второй схватил бы его за горло!
— Зря я тебе обо всём рассказала.
— Это ещё почему?
— Да потому, что, кроме глупостей, от тебя ничего не услышишь.
— Ты но веришь в мою смелость?
— Я вообще не верю, что ты хоть чем-то отличаешься от Хлестакова.
Николишин вовремя сообразил, что в своём неуёмном хвастовстве хватил через край, поэтому попытался отвлечь внимание, указав ей на стоявшую у прилавка толстую даму. Одной рукой она прижимала к себе лохматую белую собачонку, а другой рылась в ворохе разноцветной тесьмы, которую разложил перед ней продавец.
— Смотри, смотри, слониха схватила моську, которая посмела её облаять!
— Ты настоящий глупец! — разозлилась Ольга, сбрасывая пелерину и передавая её продавщице.
— Почему это я глупец?
— Во-первых, это не моська, а болонка...
— Да я знаю. Ты просто не поняла моей иронии.
— Я всё прекрасно поняла. А глупец ты потому, что не в состоянии иронизировать над собою, зато обожаешь насмехаться над окружающими. Пойдём отсюда!
— А как же подарок? Ты же ничего не выбрала. Чем тебе не понравилась пелерина?
— Не хочу я от тебя никакого подарка, — заявила Ольга, но, взглянув на опечаленную физиономию поклонника, не выдержала заданного тона и фыркнула: — Твоя глупость может оказаться заразной!
— Подожди! — неожиданно заартачился Николишин. — Мы же не можем просто так уйти, ничего не купив. Зря, что ли, ты полчаса вертелась перед зеркалом?
Ольга глянула на него не предвещавшим ничего доброго взглядом, но ответить уже не успела. Громко топая и едва не разбив стеклянную дверь, в магазин ворвались четыре человека, одетых во всё чёрное. На лицах у них были бархатные карнавальные полумаски, в руках — револьверы.
— Господи! — первой ахнула толстая дама, едва не выронив свою болонку. — Грабёж!
