Люди боятся осуждения и жалостливых взглядов, причем боятся их в равной мере и не напрасно, ведь быть жалким и быть падшим две грани одного состояния — беспомощности воли, перед обстоятельствами, перед собственными слабостями или быть может страхами. Совершенно не важно перед чем и как пала воля человека, но признать это падение равносильно признанию, что ты потерял человеческую сущность. Для Стена было очевидно, что историю его снов непременно объединят с историей алкоголя и тогда ему не избежать жалости и позора. И хотя он не был человеком гордым, но не мог уронить свое лицо человека. Его настолько страшила мысль о своем падении, что он не был готов признавать, что падение вообще было возможно. Он не верил, что всему виной алкоголь и винил во всем тьму, страшился ее и в то же время был уверен, что никто его сейчас не поймет, даже самый сильный экзорцист и самый добрый друг. Ему казалось, что весь мир отвернется от него, если он, поддавшись порыву, отправится в госпиталь. Сознание его рисовало ему страшные картины, пока он сам обнимал сына, стараясь успокоить.
— Все хорошо, — механически шептал он. — Все хорошо. Я в порядке. Я просто крепко спал. Просто спал.
— Правда?
— Конечно правда, ты наверное прав и я поторопился оттого и провалился в столь глубокий сон, такое бывает при истощении.
Артэм ему поверил, однако буквально потребовал, чтобы отец вернулся в госпиталь. И хоть Артэм не был капризным ребенком, однако в этом деле оказался как никогда упрям. Стену пришлось согласиться с необходимостью побывать у врача, и если это будет нужно остаться в стенах тоскливой палаты.
Думать о похоронах и вовсе было слишком поздно. Если он был намерен проститься с покойным, согласно всем традициям он должен был встать ранним утром, теперь же мчаться на кладбище казалось Стенету глупым, особенно если учесть всю странность состояния. Он был из тех людей, что не придавал телам особого смысла, особенно мертвым. Как человек духовный, он куда больше уделял внимание всему не материальному, а человек был для него духом, силой и волей, но никак не телом, оттого все, что было после смерти человека, не имело уже особого смысла. Да существовали традиции, которые он чтил и почитал, и как следствие старался соблюдать, но не испытывал угрызений совести оттого, что теперь нарушал одну из них. Более того, направляясь с сыном в госпиталь и размышляя о церемонии, он заметил, что ему куда выгоднее было отсутствовать. Мысленно он уже простился с епископом, и все же сожалел, что так и не узнал того, что так хотел сказать старик, что не был с ним рядом в последний час, а вот о том, что не будет целовать холодные руки и бросать на крышку гроба горсть земли — нисколько не жалел. Было в этом что-то спасительно-эгоистичное. Он прекрасно понимал, что церемония пройдет без него, но сам он никогда не увидит этого человека мертвым, не будет видеть его погребенным, а значит, позволит ему жить дальше.
Все, что мы видим или слышим сами, врезается в наше сознание куда сильнее, чем то, что мы знаем, но никогда не видели. Подобные факты, даже если и не забываются, но однозначно вызывают куда меньше эмоций. Если же дело касается людей, покинувших этот мир… Будете ли вы вспоминать их мертвыми, если никогда их таковыми не увидите? Чтобы ни произошло и как бы вы не думали об этом человеке, но вы будете помнить его лишь живого, с открытыми глазами и чертами характера в жестах и мимике.
Точно так же Стенет не видел смерти своих родителей. Когда внезапно скончалась мать, он был в столице, а когда приехал домой, то застал лишь тихого печального отца. Тот вскоре тоже угас, пока Стен отправился на помощь к своим коллегам. Тогда он очень переживал, что не простился, что не был на церемонии и не говорил в ней прощальных слов, однако со временем понял, что его переживания напрасны. Он все равно знал, что его родители любили его, более того, он с радостью замечал, что в его памяти мать всегда улыбается, а отец, хоть и хмурится, сложив руки у груди, но внимательно смотрит прямо на него.
Осталось лишь сожаление, что его не было в последний миг, что он не слышал последних, возможно важных слов, что сам он возможно что-то не сказал, не понял, не заметил, опоздал. Это все было важно, а тело и его погребение — нет.
Потому он совершенно спокойно даже не попытался куда-то успеть, чтобы не привлекать своим опозданием лишнего внимания, зато он выполнил требование сына и оказался наедине с врачом. Сморт Онгри решил заняться им лично.
— И так, что случилось? — спрашивал он закрывая дверь, — Раньше ты не возвращался, даже если у тебя расходились швы.
