Таким образом троице удавалось продолжать путь без особых задержек. Все принимали их за вполне законопослушных, замученных тяжелой работой бродяг, которым и без того тяжко приходится, ибо они вынуждены заботиться еще и об этом здоровенном глухонемом дурне. В общем, они не были похожи на тех, кто способен убить вооруженного воина, не говоря уж о том, чтобы поджечь и ограбить в ночи малакасийский галеон.
Ханна предпочитала во время этих допросов помалкивать, предоставляя Хойту возможность очаровывать тех, кто их допрашивал. Каждый раз, когда их останавливали, в голове у нее крутилась одна и та же отчетливая мысль: из-за нее могут арестовать и даже убить обоих ее спутников. Чего там говорить, одного ее белья или носков для малакасийцев хватило бы, чтобы их всех тут же на месте и прикончить; уж эти-то улики прекрасно доказывали, что никакая она не местная крестьянка.
Ханна с самого начала твердо решила непременно оставить при себе бюстгальтер, трусики и носки, ибо понятия не имела, что именно женщины Элдарна носят под платьем. Кроме того, она просто не способна была представить себе, как пройдет такой путь пешком без носков, надев прямо на голое тело грубую одежду из колючей домотканой шерстяной ткани. В итоге она решила, что никаких особых проблем с ее бельем возникнуть не должно, поскольку она никогда не раздевается там, где ее может кто-нибудь увидеть.
Теперь же Ханна успела не один раз пожалеть, что предпочла комфорт осторожности. Когда их в очередной раз останавливал патруль, сердце у нее уходило в пятки: а что, если их обыщут? Что, если кому-нибудь из этих грубых патрульных вздумается пощупать, что у нее под рубахой? Хотя ее белье не было ни особенно дорогим, ни особенно сексапильным, шили его все же явно не в Элдарне. И скрыть это будет невозможно, особенно если их остановят во время дождя — вот тогда мокрая рубаха, прилипшая к груди, выдаст ее куда быстрее любой словесной оговорки.
Ханна просто в ужас приходила от подобной возможности. Ее стоящие торчком груди не могут не вызвать подозрений — ведь здесь, похоже, никто никаких бюстгальтеров не носит. Грудь у нее, может, и не такая уж большая, особенно по американским стандартам, но в бюстгальтере всегда выглядит очень даже ничего и, конечно же, сразу привлечет внимание солдат.
И Ханна, догадываясь, что малакасийские мужчины в этом отношении ничем не отличаются от всех прочих мужчин в мире, принялась горбиться и сутулиться и каждый раз старательно одергивала рубаху, когда к ним приближался патруль или они сами проходили мимо постовых на дороге.
— Да что с тобой, черт возьми, такое? — свистящим шепотом, стараясь не рассмеяться, спрашивал ее Хойт, как только очередной патруль, разминувшись с ними, начинал удаляться к югу. — Хватит с нас и одного придурка, так что нечего и тебе убогую дурочку изображать.
— Все дело в моей... — Ханна попыталась отыскать подходящее слово, слушая, как хлюпают промокшие насквозь слишком большие для нее сапоги. — Фигуре.
Чтобы не прыснуть со смеху, пока солдаты не успели еще отъехать достаточно далеко, Хойт зажал нос и спросил:
— А что плохого в твоей фигуре?
— Что значит, плохого? — возмутилась Ханна, хотя сердиться вовсе и не собиралась.
—
— Я так веду себя, потому что — раз уж ты сам этого до сих пор не заметил — моя фигура, если можно так выразиться, заставляет обращать на себя внимание. Особенно во время дождя. На радость любому мужчине. На радость любому солдату этой вашей Малакасии! Ради бога, Хойт, посмотри на мою грудь!
Хойт захихикал.
— Я, честно говоря, и не собирался говорить с тобой об этом, но ты, видно, знаешь какой-то женский секрет. Уверен, немало женщин в Саутпорте захотели бы, чтобы ты им этот секрет раскрыла. — Мимо наконец проехал последний конный; копыта лошадей вдрызг раздолбали и без того грязную дорогу, так что идти стало еще труднее, зато можно было говорить почти в полный голос. — А правда, что это у тебя такое? Нечто вроде корсета?
— В общем, да. Но только гораздо удобнее и легче. Я не знаю всех тонкостей, но эта вещь поддерживает грудь гораздо лучше, чем то, что носят женщины у вас в Праге.
Черн насмешливо
