Лопахиной было сложнее – она работала. Уезжая в Москву рано утром, когда подруги еще спали, Зинаида Алексеевна, впрочем, успевала выпить кофе на том же самом крыльце, вдохнуть свежесть наступающего утра и послушать пение птиц. Иногда это давалось тяжело – все напоминало о собственном доме, который она так упрямо и с такими надеждами строила и в котором не обрела покоя и счастья. Поначалу она даже плакала – ей казалась невероятной невозможность счастья, когда есть все его составляющие: есть еще силы и желания, есть хорошие дети, любимое дело, есть где жить, и вроде есть тот, с кем можно и положено жить. Но сложи все это воедино, перемешай, скрепи прощением и доброй волей, счастья все равно не получится. Не хватает какого-то ингредиента, загадочного, редкого, которого и нужно-то всего ничего – щепотку. Но ведь нет его. И взять неоткуда. Лопахина уезжала с мокрыми глазами, но уже очень скоро, как только ее машина въезжала на мост через Москву-реку, слезы сами по себе высыхали – перед ее взглядом было то, что излечивало надеждой и придавало силы. То, что будет всегда: высокое летнее небо, зелень лугов, желтый песок под белым мостом и узкое русло реки. Непреходящая суть окружающего мира давала надежду не на бессмертие, нет, а на запас времени, на возможность успеть все наладить в собственной жизни. В Москву Лопахина приезжала бодрой и злой к работе. Злость была необходимой – она держала в тонусе. Кондитерское творчество все больше отдалялось от нее – все так же требовались торты-корабли из банального бисквита, отделанные тяжелой сахарной сладко-безвкусной мастикой-глазурью. Лопахина иногда пыталась бунтовать, но дальше пары серьезных разговоров с начальством дело не пошло. Она махнула рукой. Тем более что все чаще ей хотелось приблизить вечер и тот час, когда можно тронуться в обратный путь, в Рузу. Приезжала она поздно, но все равно было еще светло. И ждали ее с ужином, и был покой в ее комнате, а за окном щебетали вечерние птицы, шумел внизу ручей. Как только она попадала сюда, душа становилось мягкой и податливой к радостям. После обязательного звонка сыновьям Лопахина и вовсе чувствовала себя счастливой.
Надо сказать, что, как бы подруги ни договаривались о том, что связь с прошлым будет формальной, тоска по близким, тоска по недавнему прошлому все равно занимала их души. Каждая звонила детям. А Вяземская обязательно разговаривала и с маленькими внучками. Но, к ее удивлению, ей совершенно неинтересно было теперь, появилась ли няня, а интересно, чем заняты девочки, что учат, что рисуют и что собираются делать в выходные. И не сохранилось обиды на зятя, а любовь и благодарность к дочери стала еще сильнее. «О, как расстояния меняют суть вещей!» – думала Ольга Евгеньевна и методично отправляла назад деньги, которые переводили ей на карту дети. «Леночка, у меня все есть. Мне хватает собственных заработков и сбережений!» – твердо говорила она по телефону. «Мама, что ты выдумываешь, мы от души!» – отвечала дочь, и в голосе слышалась обида. «Я знаю, если что-то случится – я обязательно тебе сообщу!» – успокаивала ее Вяземская. Ольга Евгеньевна по-прежнему ездила давать уроки итальянского. В эти дни она вставала рано, шла на автобус, который останавливался в самом центре Рузы. На нем добиралась до Москвы, там, пересаживалась на метро. Весь этот путь был наполнен не только впечатлениями. Он был наполнен смыслом – она ехала зарабатывать деньги, она была сама себе хозяйка и старалась рассчитывать только на себя. Этот ритуал возвращал ее в прошлое, то самое, активное, в котором опорой семьи являлась именно она. И в эти минуты ей странным казалось то чувство неловкости и заискивания, которое появилось в присутствии взрослых успешных детей.
Дочь Софьи Леопольдовны, Аня, звонила сама. Да так часто, что Лопахина и Вяземская теперь вздыхали: «Она Софе покоя не дает! Неужели нельзя самой решить такие простые вопросы?!» Действительно, то, что обсуждалось по телефону, вызывало недоумение. Аня советовалась с матерью и по вопросу приготовления плова, и относительно стирки тонких занавесок из тюля, и спрашивала, какого цвета купить постельное белье.
– Софа, не обижайся. Но ты не должна идти у нее на поводу. Она должна сама все это решать! – возмутилась как-то Лопахина.
– Зина, конечно, но, может, это просто повод позвонить мне. Услышать мой голос? – Софья Леопольдовна посмотрела на подругу, и той стало стыдно. В этой семье было что-то, о чем они, видимо, не знали, о чем, возможно, говорить было больно или неприятно. Лопахина и Вяземская дочь подруги видели один раз, да так давно, что в их воспоминаниях та осталась маленькой и очень плаксивой девочкой.
– Ты меня не слушай, Софа, – сказала Лопахина, – дети – это дети. И только родителям решать, как с ними разговаривать, как их опекать. И вообще, никого не слушай!
