Что же случилось поздней осенью? Что произошло с ними, которые так гордились друг другом, гордились своей решимостью, дружбой и умением договариваться, умением быть снисходительными, деликатными, интеллигентными в общении. Вряд ли дело было в суровом и мрачном ноябре, преддверии зимы, который как бы лишил их новых приятных привычек, обособил в этом маленьком домике, затруднив их передвижение. Дело было не в том, что солнце теперь поднималось поздно, вечера стали долгими и темными, а добираться до Москвы получалось далеко не с таким комфортом, как летом. Наступившая осень лишь поторопила то, что рано или поздно бы случилось, – неизбежный конфликт трех зрелых женщин, которые привыкли к самостоятельности, которые имели свои убеждения, привычки, взгляды. Внезапные морозы раньше ожидаемого обострили противоречия сформировавшихся людей, лишенных главного – цели. Всем троим думалось, что цель этого переезда, цель этой маленькой «коммуны» в том, чтобы избавить себя от раздражающего влияния окружающих и доказать этим самым окружающим, что они вполне могут обойтись без них. Но жизнь, которую придумали и организовали Лопахина, Вяземская и Кнор, была хороша для отпуска. Длительного, но с обязательным концом, который виден уже в начале пути. Они же трое оказались вне времени, без далекой цели, а самое главное, без каждодневных занятий. Чтение книг, нечастое преподавание иностранного языка, работа, с которой хочется побыстрее сбежать, – все это вряд ли могло служить фундаментом, базой для новой жизни, в которой не было каждодневной рутины обязательств, от которых невозможно уклониться. В этой новой жизни все выстраивалось на желаниях и нежеланиях, на настроениях, на порывах. Не было рамок, которые угнетают, но держат в тонусе. И вот мелкие личностные, эмоциональные противоречия потихоньку превращались в полновесные конфликты. И подруги, оказываясь в своих комнатах, за закрытыми дверями, невольно обращались в ту жизнь, от которой сбежали. Они звонили родным, пытались повлиять на тех, кого совсем недавно оставили, и жалели, что связаны словом, обещанием и не могут сию же минуту сорваться и вернуться в привычную жизнь. Теперь каждой из них казалось, что прошлое было не так уж и плохо и можно было смириться с причудами и недостатками тех, кто остался. Ведь те как-никак родственники, родные. В то время как они друг другу всего лишь подруги. В этот непривычно холодный ноябрь женщины почти разуверились в правильности своего поступка.
А потом выпал снег. Целую неделю мела не просто юркая поземка, а тяжелые морозные хлопья без устали падали на дороги, деревья, крыши. Лес, поле, часть дороги, река – все это исчезло, превратившись в серо-голубые полосы горизонта. И, наконец, вокруг домика повисла ватная тишина – она была умиротворяющая и дающая надежду. Потом к снегу добавилось солнце, и дни стали ярче. Каждое утро подруги встречались на кухне. Они уже успели несколько раз поссориться и помириться. Они уже несколько раз образовывали альянсы и пытались дружить две против одной. Оставшаяся в одиночестве обижалась в своей комнате, клялась себе, что завтра же уедет, но наутро как ни в чем не бывало подруги обсуждали погоду, телепередачи и составляли меню обеда и ужина. Они ходили гулять в зимний лес, возвращались бодрыми, повеселевшими, доказывая этим, что самое лучшее лекарство от болезней разного толка – это свежий воздух и движение.
– Девочки, а ведь что-то надо делать! – задумчиво произнесла Вяземская как-то утром. Календарь указывал, что до Нового года остается всего месяц с небольшим. Впрочем, в голосе Ольги Евгеньевны была совсем не праздничная озабоченность.
– Надо, – согласилась Кнор, – я и сама уже об этом думала. Мне иногда кажется, что время остановилось, бесцельность наших будней просто ужасает.
– Да, и я об этом. К тому же деньги тают как снег, – Ольга Евгеньевна вздохнула.
– Леля, на работу надо ездить в Москву. Я уже тут наводила справки. В Рузе для нас работы нет. Да и не хочу я заниматься тем, что не умею. И чему никогда не училась! – сказала Лопахина. Было видно, что и ее эта тема волнует. Она практически уволилась с предыдущего места работы. Во-первых, было очень далеко ездить, а во-вторых, Зинаиду Алексеевну по-прежнему не устраивало кондитерское однообразие, за которое к тому же ей стали платить совсем небольшие деньги. «Если бы мы брали серьезные заказы и изготавливали настоящие торты – деньги ручьем текли бы к нам. Но вы предпочитаете поток, стандарт, конвейер! Я уйду! – как-то объявила она и добавила: – У меня еще есть силы, чтобы заниматься кондитерским искусством». Надо признаться, что пафос Лопахиной никого не напугал, не удивил, и Зинаида Алексеевна почувствовала, что лучше уволиться. Во всяком случае, так она не потеряет лицо.
