Враждебность сохранялась. К ней добавилось раздражение, вызванное программой Вильсона по национальному самоопределению[814], которая, как был вынужден признать сам Сайкс, лишала силы всю колониальную структуру и схему раздела, о которых договорились западные державы. Здесь не место обсуждать всю запутанную и противоречивую историю Ближнего Востока начала XX века, когда судьбы его определяли западные правительства, местные династии, различные националистические партии и движения и сионисты. Более непосредственную роль играли специфические эпистемологические рамки, в которых рассматривался Восток и из которых исходили в своих действиях западные страны. Несмотря на все свои различия, англичане и французы рассматривали Восток как географическую – а также культурную, политическую, демографическую, социологическую и историческую – сущность, решать судьбу которой, как они считали, были традиционно уполномочены. Восток не был для них ни внезапным открытием, ни простой исторической случайностью, но территорией к востоку от Европы, главные ценности которой были однородно, однообразно определены в европейских понятиях, точнее, в понятиях, специально предоставлявших Европе – европейской науке, образованию, пониманию и администрации – право сделать Восток тем, чем он является сейчас. И именно в этом состоит достижение, неважно, намеренное или нет, современного ориентализма.
В начале XX века ориентализм использовал два метода, чтобы открыть Восток Западу. Один из них был связан со способностью современной науки распространять информацию, с диффузным характером ее профессиональных занятий, университетов, профессиональных сообществ, исследовательских и географических организаций, издательской отрасли. Всё это, как мы видели, основывалось на престижном авторитете ученых-первопроходцев, путешественников и поэтов, видение которых сформировало представление о типичном Востоке. Доктринальным – или доксологическим – проявлением такого Востока и является то, что я называю скрытым ориентализмом. Любого, кто хотел бы сделать какое-либо важное заявление о Востоке, скрытый ориентализм снабжал возможностью такого высказывания, которое можно было использовать, или, скорее, мобилизовать и превратить в осмысленный дискурс о конкретном случае. Так, когда в 1910 году Бальфур выступал в Палате общин по «Восточному вопросу», он явно был должен помнить о тех возможностях к высказыванию, характерных для рационального языка того времени, согласно которым можно было назвать что-либо или кого-либо «восточным» или говорить об «восточном», не опасаясь слишком большой неясности. Однако, как и все возможности для высказывания и формируемые ими дискурсы, скрытый ориентализм глубоко консервативен и склонен к самосохранению. Передаваясь из поколения в поколение, он является такой же частью культуры, как и язык в геометрии или физике. В своем существовании ориентализм делал ставку не на открытость или восприимчивость к Востоку, а на внутреннюю постоянную последовательность в своей определяющей воле к власти над Востоком. Так ориентализм смог пережить революции, мировые войны и распад империй.
Второй метод, при помощи которого ориентализм представлял Восток на Западе, был следствием важного объединения. На протяжении десятилетий ориенталисты говорили о Востоке, переводили тексты, объясняли цивилизации, религии, династии, культуры и ментальности как академические предметы, отделенные от Европы своей непреодолимой чужеродностью. Ориенталист был экспертом, как Ренан или Лэйн, чья задача в обществе состояла в том, чтобы объяснять Восток своим соотечественникам. Отношения между ориенталистом и Востоком, по сути, были герменевтическими: сталкиваясь с отдаленной, с трудом поддающейся пониманию цивилизацией или памятником культуры, ученый-ориенталист уменьшал неясность, переводя, сочувственно изображая, проникая внутрь этого трудно уловимого предмета. Тем не менее ориенталист находился вне Востока, который, сколько бы мы ни проясняли его, оставался вне Запада. Эта культурная, временная и географическая дистанция выражалась в метафорах глубины, тайны и обещаний секса: выражения «покров восточной невесты» или «непостижимый Восток» вошли в обиход.
