Оркестр меньшинств полностью

Он поспешил наверх, подгоняемый буйными мыслями, сердце его колотилось, малое семя надежды пустило корень в его мозгу, как выросший на сиденье старой заброшенной машины гриб, который он видел как-то раз. Может быть, он найдет здесь Джамике, который, может быть, тайно, чтобы избежать встречи с полицией, вернулся через прозрачные границы с Южным Кипром и теперь прячется. Может быть, поэтому в полицейских бумагах он числится как выехавший из страны. Эта надежда, дикая, как тот гриб, что вырос без почвы и воды на искореженной и прогнившей арматуре машины, жила в нем и тогда, когда он поднялся до нужного этажа, где начал ощущать аромат нигерийской пищи и слышать громкие мужские голоса, спорящие на языке Белого Человека и его ломаной версии. Он подождал у двери, стоял, приложив руку к груди, потому что ему казалось, что среди других голосов он отчетливо слышит голос Джамике, кричащий в своей кичливой манере, с заметным нигерийским акцентом. Потом он постучал.

Аквааквуру, работа духа-хранителя нередко становится гораздо более трудной, когда сломлен дух нашего хозяина, его неподвластный годам оньеува, существующий в теле хозяина только как отражение его разума. Если он сломлен, то хозяин впадает в отчаяние. А отчаяние – это смерть души. А потому очень трудно поддерживать, сколько хватает сил, хозяина, когда он в отчаянии, не давать ему упасть. Вот почему, когда он выходил из того дома, от тех людей, знавших, где находится Джамике, я осенил его веселыми мыслями. Я напомнил ему тот день, когда он съел угбу, а после обосрался. Он вспомнил, как орошал говном травку в зарослях. От этих воспоминаний он должен был бы рассмеяться, но он не смеялся. Я напомнил ему кое о чем, что очаровывало его больше всего: то, как зевал гусенок. Как гусенок открывал клюв и как его серый язык дрожал вместе с перламутровым шаром, раздувавшимся в подъязычье. Его клюв раскрывался в два раза шире любого человеческого рта, забавно растягивая немалую часть его пленочной кожи. В любое другое время мой хозяин рассмеялся бы. Но сейчас он не смеялся. Не мог. Почему? Потому что весь мир вокруг умирает для такого человека, как он, в такое время, как это, а потому все приятные воспоминания, все образы, которые могли бы доставить ему радость, в такие моменты ничего для него не значат. Даже если бы они собрались в его голове во всем своем множестве, они бы лежали там в бездонной тщетности, как золотая монета во рту мертвеца.

И он вышел в город, неся, как подарок на тарелке, то убеждение, которое породил в нем разговор с этими людьми: все кончено, что сделано, то сделано. Они ему ясным языком объяснили, что план был продуман до мелочей. Джамике посвятил своих друзей во все подробности. Он сказал им, что затеял крупное дело, после которого переберется на юг.

– Что они имели в виду, говоря это? – спросил мой хозяин дрожащим голосом.

Это просто, ответили они. Когда-то Северный Кипр и Южный Кипр были одной страной, а потом между ними случилась война, и турки в 1974 году разделили остров. Эта, турецкая, часть является страной-изгоем, а настоящий Кипр – это греческая часть. Две страны разделены колючей проволокой. Если пойти к Киренийским воротам в центре города Лефкоша, то там рядом граница, и европейцы свободно переходят в турецкую часть острова из греческой. Греки в Европейском союзе. Многие нигерийцы платят, чтобы их провели туда, а некоторые пытаются перебраться на ту территорию сами, перелезают через ограду и просят убежища. Джамике тоже заплатил, чтобы его перевели.

– И он никогда не вернется? – спросил после этого мой хозяин, и, хотя в его голосе слышалось что-то вроде всепоглощающей паники, которая даже у палача вызвала бы сочувствие, один из них ответил:

– Не. Он возвращаться нет.

Эгбуну, мой хозяин принял это откровение с мрачной твердостью, как человек, забежавший в каземат, вход в который закрылся за ним и из которого теперь не было выхода. Слева высилась неприступная каменная стена. Справа – гранитная дверь, против которой и сотня крепких парней будет бессильна. Впереди – то же самое. Сзади – тоже закупорено.

И тогда он спросил у них, что ему делать.

– Не знаю, братишка, – ответил человек, который представился как «лучший друг» Джамике. – Мы говорим нигерийский люди: протри глаза, не будь дурак, потому что люди… ммм, брат… плохой люди. Но некоторый из вас слышать нет. Ты посмотри, как это парень твой кидать.

– Постарайся, чувак, – сказал другой. – Ты мужчина. Вынеси. То, что случилось, то случилось. Тут многие, как ты. Выживают. Даже я. Один тут, агент, меня обманул, сказал, здесь Америка. Я платить, платить, чтобы сюда попасть, и что я вижу? Африка в Европе.

Они все рассмеялись.

– Ни тебе Европа, ни тебе Европейский союз, – сказал первый. – Так-то. Что я сделал? Убил себя? Нашел работа. На стройка. – Он показал моему хозяину ладони. Твердые и жесткие, как бетон, грубые, как поверхность спила на бревне. – Я работал с турецки люди, но посмотри на меня, мой учиться теперь. А есть вещь и похуже: ихний женщин нас не любить. А нам тут до смерти хочется!