– Вы говорите, я не могу пить? Не могу пить? Почему?
– Да, да, алкоголь нет. Потому что haram, мой друг. Проблем. Cok[75] проблем.
Водитель постучал ладонью по приборному щитку, потом щелкнул пальцами.
– Почему? – спросил мой хозяин, а в душе его начала закипать незнакомая ярость. – Я могу делать что хочу. А ты веди машину.
– Нет, мой друг. Мой мусульман. Понял? Ты пить алкоголь – проблем. Большой проблем. Я тебя не везти в Лефкоша.
Водитель остановил машину на обочине шоссе неподалеку от Лефкоши.
– Твой теперь уйти мой такси, arkadas.
– Что? Ты меня высаживаешь здесь?
– Твой выйти из мой такси теперь. Я говорить нет алкоголь, ты мне говорить нет. Твой выходи.
– О'кей, но тогда я не заплачу!
– Да, не плати, не плати!
Мой хозяин вышел из машины, а водитель проговорил что-то быстро по-турецки. Машина резко тронулась с места и помчалась в город, оставив моего хозяина посреди дикой долины, где только пустыня, дорога и воздух, а больше ничего, словно голова отделилась от тела и катится по полю – я такое видел однажды.
Акатака, в этом состоянии ярости он пошел к городу, который открывался перед ним своими просторами, своим миром, словно великая космическая тайна. Пустыня, пустыня – он столько раз слышал это слово от Ти Ти, Линуса, Тобе и даже от Джамике, как единственное слово, точно описывавшее этот ландшафт. Но что такое пустыня? Это пространство имеющейся в изобилии, но сыпучей почвы. В стране отцов почву трудно отделить от основы. Что-то скрепляет их, может быть, частые дожди, которые не позволяют им разделиться. Чтобы убрать почву, нужно скрести или копать. А здесь не так. Стоит ногой ступить, как почва расходится, поднимается пыль. Пройдешь всего ничего, а твоя обувь уже покрыта этой темноватой глиной. А она лежит и простирается почти повсюду, на ней почти ничего не растет, она не дает укорениться почти ничему, не дает стать тем, что оно есть, принести плоды. А потому здесь растет только то, что стойкое, крепкое. Оливковое дерево, например, – этому дереву для роста не нужна вода, кроме той, что оно может взять из глубины, а эта страна сидит на воде. Все остальное, что растет на этой земле, должно сначала подготовить ее для себя. Вероятно, происходит какая-то борьба, космическое сражение, в котором огромные камни (холмы, горы, скалы) прокладывают себе путь сюда или появляются из какого-то бескрайнего пространства, лежащего за пределами знания, и сокрушают врагов земли и праха, и настаивают на своем праве стоять здесь. Так тому и быть. Но я должен сказать, что в этом они имеют сродство с землей великих отцов, где земля – в ее плодовитости – демонстрирует изобилие, рядом с которым пустыня отдыхает.
Он шел, видимо, еще полчаса пьяноватой походкой, пока не оказался на улице, застроенной домами. Его желание добраться до города было подобно жажде в пустыне. Он хотел прийти сюда, найти ближайшую остановку и дождаться автобуса, который отвез бы его на место. А пока он не спеша вошел в полузакрытую пасть улицы, которая петляла, спускаясь внутрь квартала, подальше от протяженной главной дороги, словно побаиваясь ее. Этот район казался бедным, потому что у домов были низкие и старые крыши, цветоносные растения, укоренившиеся в земле цвета глины, оплетали фасады домов. К стене одного дома была приставлена выломанная из забора калитка. На лестнице, прислоненной к стене другого дома, стоял человек, прибивал что-то. На другой стороне дороги, ведущей к мосту, находился глубокий кратер, тянувшийся на несколько километров, земля поднималась извилистыми террасами к части города, которая казалась более развитой.
Мой хозяин шел по дороге, усталый, взбешенный, шел против желания своего сердца мимо пустых домов, которые стояли на солнце, как тени, пропитанная по́том ткань на нем прилипала к коже. Он слышал перемещающиеся голоса невидимых людей. Птицы, каких он никогда раньше не видел, пролетали над равниной, парили в неспешном полете. Эгбуну, как только он свернул по дороге, которая возвращалась теперь на главную, его остановили оклики и топот бегущих ног у него за спиной, все это сопровождалось приближающимися криками. Он повернулся и увидел бегущую на него группу детей, появившуюся из все еще покачивающейся калитки в ограде; они кричали что-то вроде «Аби! Аби!»[76], а потом «Рональдино! Рональдино!». Чукву, в мгновение ока оказался он посреди говорящей на незнакомом языке густой толпы, среди шума и толкотни. Чья-то рука дернула сзади его выцветшую спортивную рубашку, и прежде чем он повернулся в том направлении, другая рука потянула за подол. Кто-то закричал ему в ухо, но не успел он попытаться понять, что сказал ему голос, как обнаружил, что тонет в колодце слов.
