- А как же «кофе для господина мэра, по совместительству нового владельца клуба»? – Лавров отодвинул один из стульев, а затем перевел на меня внимательный взгляд. – Я не понимаю, почему должен стоять все это время, когда с тобой говорю. Ты намерена устранить эту проблему или будешь и дальше упиваться иллюзией нашего равноправия?
Я непроизвольно сжалась, словно холод его голоса мог заморозить меня на месте. Можно было сказать, что его настроение менялось с космической скоростью, но я уже знала, что так начинается активация психологических качелей. Сердце царапнуло неприятным ощущением униженной неопределенности, о взгляде в его глаза в этот момент не могло быть и речи – я бы капитулировала сразу. Не будет же он, в самом деле, тащить меня за волосы из кресла? Я не была в этом уверена.
- Если ты не против, я намерена подписать контракт в своем кресле. Можешь вызвать своих дизайнеров, но, боюсь, долго придется стоять, пока они переоборудуют кабинет. Ну, или воспользоваться одним из стульев.
Лавров сделал быстрый шаг вперед. Я едва не закричала от испуга, но тут надвигающуюся панику прервал звонок соединения, и я быстро сняла трубку.
- Здравствуйте! – адвокат сейчас был моим спасательным канатом. – Мне нужно ваше одобрение по поводу одного документа, будьте добры, – не обращая внимания на Лаврова, перекрывшего обзор, я привстала, потянувшись к факс-аппарату. Меня обдало теплом и аурой первобытной власти этого мужчины настолько, что я едва не помяла документ, а сердце вновь сорвалось в запредельный бег по пересеченной местности моих страхов и ожидания неизбежного. Я случайно задела щекой отворот его пиджака, и все защитные системы организма напряглись, предупреждая об опасности быть пойманной то ли в тиски этой вседозволенности, то ли в клетку никуда не исчезнувшего влечения.
- Типовой контракт, - нарушил молчание Раздобудько. – Юлия Владимировна, вам будет комфортнее дождаться моего звонка или же…
- Нет, если можно, пожалуйста, оставайтесь на линии!
Только его незримое присутствие сейчас не дает мне сорваться, держит сознание на плаву, и, самое основное, не позволяет Лаврову заехать мне по лицу или задушить прямо в кресле за проявленное неуважение. Я выслушиваю отчет адвоката о том, что документ можно подписывать смело, он не содержит юридических капканов или неточностей, хочу продлить этот разговор, но, увы, Раздобудько ссылается на неотложные дела и прощается.
- Это было лишним. – Голос Димы спокоен. – С какой стороны ни посмотри, это лишнее. Подпишешь ты его или нет, ничего не изменится, твои права остались только на бумаге.
Я сглатываю комок в горле, уже не сопротивляясь атаке беззащитности, и ставлю размашистый росчерк в подписи на этой филькиной грамоте.
- Отлично. – Вздрагиваю, осознав, что его пальцы сжались на пряди моих волос. В этом жесте нет агрессии, но нежности или сопереживания с попыткой успокоить в нем тоже не значится. – Теперь поговорим, Игрушка.
Все сжимается внутри от его голоса и от того, как новое обращение звучит на его губах. Мне бы молчать, а я все же говорю, понимая, что этот униженный лепет сейчас делает фелляцию его эго своим уязвимым шепотом:
- Ты получил клуб, но не меня… Ты же понимаешь, мы живем…
- В самой свободной стране на свете, и все другие страны нам завидуют, - игра с локоном моих волос ему быстро наскучила, пальцы перемещаются на затылок, слегка массируя кожу головы. Этот приятный жест призван успокоить, но я близка к слезам, потому что в контексте последних событий это жест собственника, изучающего новый экспонат в своей коллекции. Его сердце бьется на уровне моего лба. Бьется. Оно у него есть, сколько бы я ни убеждала себя в обратном, но это не значит ничего. – Юля, у тебя было время подготовиться. Хватит дрожать и пытаться вызвать во мне переустановку ценностей, потому что ты напрасно потеряешь время и силы. Я всегда получаю то, что хочу.
Вздрагиваю, когда ладонь накрывает мою щеку. Такой интимный жест, вызывающий инстинктивное желание потереться о руку, подобно кошке, взрезает сознание болезненными надрезами неправильности всего происходящего. Это не ласка и не попытка успокоить, это спокойствие бессердечного инквизитора, настолько уверенного в своей власти и собственном превосходстве, что меня полностью охватывает безысходность, программируя на безоговорочное принятие неизбежного. Если я сейчас сорвусь в истерику и разрыдаюсь от невыносимого ласкового прессинга прямо за этим столом, градус его отношения не потеплеет ни на миг. Скорее всего, он даже ничего не сделает, чтобы мне помочь, будет наблюдать за моей болью с таким же отмороженным выражением на застывшем лице.
- Что?.. – я могу только шептать, преодолевая тиски отчаяния на сжавшемся горле. – Что тебе нужно?
