Я сбрасываю разговор, не дав ей времени осмыслить мои слова и что-то ответить, прихожу к выводу, что всхлип на том конце связи мне не показался. Отлично. Теперь можно в бой. Поднимаюсь на трибуну. От воплей новоявленных революционеров и столь привычного уже лозунга «ганьба!» трещит голова, «правый сектор» тоже здесь. Что ж, сегодня правда на их стороне.
Вам когда-нибудь приходилось стоять лицом к лицу с разьяренной толпой, которая готова вцепиться в глотку, заранее предъявив тебе обвинение во всех смертных грехах? Эта орава вооружена и настроена категорически, для них явление мэра города собственной персоной не благосклонность и готовность идти на компромисс, а уникальная возможность утолить свою жажду крови. Надо быть безумцем, чтобы нырнуть в бассейн с акулами без оружия и подстраховки, но я прекрасно знаю, как гасить подобные конфликты.
С теми, на кого мне плевать, я это умею. С той единственной, которая прожгла мне кровь одним своим существованием и подвела к грани одержимого безумия, я, наверное, не сумею этого никогда.
- Добрый вечер, я попрошу внимания. Только что закончилось заседание и принят ряд решений. То, как с вами поступили, низко и незаконно. В Харькове такого больше не будет никогда! Я прошу подняться на сцену представителя вашего митинга для того, чтобы мы смогли прийти к консенсусу прямо здесь, на ваших глазах. Итак, кто представляет вас?
Через несколько минут я жму ему руку. Полковник в отставке, судя по разговору грамотный юрист. Все его требования легко соблюсти, мы жмем руки уже в знак договоренности и подписываем соглашение. Площадь редеет, организаторы протестного митинга обязуются заменить стекла магазинов и навести порядок на площади Свободы, а я смертельно устал. Настолько, что, пожалуй, завтра позволю себе расслабиться со своей новой игрушкой, которая теперь абсолютно в моей власти. Заслужил.
Юля
Я рыдаю, закусывая губы. Слезы бегут по моим щекам и заливают клавиатуру.
- Лена, прости… я не могу сейчас с тобой говорить… просто не могу!
Боль душит меня. Мой мир разлетелся на осколки, и я на грани безумия после его звонка. Тянусь пальцами к мышке.
- Юля, слышишь меня? Девочка моя, только держись! Брайан начал изучать дело с клубом. Все не столь безнадежно, как нам казалось, слышишь? Мы выберемся! Потерпи, уже совсем скоро! Прошу, не обрывай связь…
- Не могу! – мой голос сбивается, я даже не в состоянии ей пояснить, что уже третий раз за день хочу в душ, смыть с себя следы ужасающего низкого изнасилования. Но секущим холодным и горячим струям не под силу вытравить это из моей памяти и сознания. Слишком поздно. – Лена, я просто не могу… прости!
Я жму на красный значок, обрывая разговор, и понимаю, что у меня началась самая жестокая подмена сознания из всех ранее увиденных. Я хочу забиться в угол, закутавшись в одеяло с головой, и одновременно понимаю, что не вынесу этого одиночества! Подчиняясь какому-то неподвластному разуму порыву, спускаюсь вниз.
Орхидеи не пахнут. Тем более черные. Когда я их получила, мне почему-то захотелось убедиться, что они опрысканы краской из пульверизатора, такие же фальшивые, как имидж Лаврова, который мог на публику демонстрировать честного политика и любящего отца, а на деле… Я растирала в пальцах лепестки, и дошла в этой жестокости гораздо дальше, чем он семь лет назад, погубив белую орхидею в своей ладони. Разрывала лепестки, которые не были белыми, даже в зародыше набирали черный окрас. Не понять этого знака было невозможно. Его звонок десять минут назад доломал меня окончательно.
Я не собиралась бежать. Пока еще нет. Может, не вполне осознала всего произошедшего или же наивно полагала, что этот срыв будет одиночным. А может, ситуация с наркотиками и полицией, как и повисшая в воздухе не высказанная в полной мере угроза, раз и навсегда отвратили меня от импульсивных поступков.
- Вы выбросили эти гребаные цветы? – домработница слегка опешила при виде моих заплаканных глаз, как и час назад от распоряжения избавиться от букета, и перепугано закивала. Судя по ее глазам, все же сунула свой любопытный нос в сопроводительную открытку и поняла, от кого эти цветы. Это не принесло в ровной степени никакого облегчения, их воображаемый запах, казалось, намертво впитался в рецепторы обоняния. Запах травы, свежесорванной зелени, запах смерти.
