Ева не спала. Я раздраженно сбросила белоснежный халат, который меня зачем-то заставили накинуть, – не хотела выглядеть в глазах своей испуганной кровиночки очередным белым пятном. С растяжением второй степени ее спокойно можно было лечить дома, фиксируя ручку эластичной повязкой и нанося специальные обезболивающие средства, но доктора элитной клиники решили перестраховаться основательно. «Имеет место сильная психологическая травма», - с некоторым осуждением, как мне показалось, сказала доктор в ответ на мой вопрос, почему я не могу забрать дочь прямо сейчас. Прежняя я отучила бы ее осуждать незнакомых людей одним движением ресниц, но сейчас лишь закусила губы, признавая чужую правоту. Я оказалась хреновой матерью, и то, что меня часто не было дома, сейчас выглядело меньшим из зол.
- Мама! Мамочка! – моя малышка вскочила с постели, забыв о боли в ручке. И тут же жалобно захныкала, откинувшись на подушки. Острый надрез прямо поперек сбившегося в ритме сердца полоснул ненавистью и желанием убить на месте того, кто заставил страдать этого маленького ангелочка, ослепнув от глубины собственной одержимости.
Он был приговорен именно в этот момент, и окончательно. Я еще буду по инерции опускать глаза и позволять ему многое, открыто не протестуя и замирая в ужасе при мысли о том, что он может сделать снова. Перед этим страхом капитулировала даже боль, которая больше не пугала. Меня не было. Оставалась только Ева, самый дорогой человечек на земле, единственный, ради которого я позволю себя резать живьем на алтаре… До тех пор пока не смогу возродиться, словно Феникс из пепла, и нанести удар в ответ.
-Тише! – я прижала дочурку к груди, улыбаясь, заправляя упавшие на лобик пряди темных волос за ушки. Ненависть к Лаврову взорвалась оглушающей вспышкой, одной из многих, но не осела медленно к моим ногам невесомым пеплом, временно застряла в сознании, отложив месть на потом. Ничто в мире не могло мне помешать, вытеснить нежность и любовь сейчас, наедине с моей девочкой.
- Почему он душил тебя? Мама!
Я прижала Еву еще крепче к груди и зажмурилась, прогоняя слезы. Лагутин пояснил мне, что сказать ребенку. Если бы это не гарантировало для Евочки благополучного исхода, я бы плюнула ему в лицо.
- Кто, мое солнышко? Кто меня душил? – боже, благослови стойкие тональные основы, которые сейчас идеально замаскировали пугающие серо-багровые отпечатки пальцев на моей шее. Дочурка зашевелилась, вырываясь из моих рук, и отклонила голову назад, изучая мое горло. Твою ж мать…
- Принц Эрик! Он плохой! Почему он хотел тебя убить?
- Убить? Ты подумала, что он хотел сделать что-то плохое?.. – Мне стало тошно от этой лжи во благо, но, пока оставалась призрачная надежда на то, что это действительно поможет Еве пережить стресс, а не подстрахует первого человека в городе от скандала вследствие огласки, я была готова на все. – Евочка, я подавилась косточкой от вишни. Он просто помог мне ее выплюнуть. Помнишь, когда ты пила сок и закашлялась, я стучала тебя по спинке? Это то же самое.
- Он ударил тебя!
- Да, потому что я бы сама не справилась. Просто выбил косточку.
- А почему кричал?
- Испугался, наверное. Так же, как и я, – заметив недоверчивый и настороженный взгляд ребенка, натянуто рассмеялась. - Никто не хотел меня убить, и не смей даже думать о таком!
- Да? – Ева недоверчиво покачала головой. – Раньше он мне нравился. А сейчас нет!
- А кто в тир хотел? Уже передумала?
- Не знаю, - нахмурилась Ева. – А нам обязательно вместе?
- Нет, конечно. – Детей иногда сложно обманывать. Ева не поверила моим первым словам, но я запретила себе роскошь в виде раздирающих эмоций и еще полчаса читала лекцию в формате сказки, как маленький зайчик кушал морковку и подавился. Охотники тоже думали, что проходящий мимо волк хотел его съесть, но все оказалось совсем не так. К вечеру я почти поверила в то, что психологическая травма моей дочери испарится в ближайшие дни.
- Я заберу тебя завтра. Тебе прогреют ручку синим фонариком, чтобы перестала болеть, не бойся ничего. А потом поедем домой. Будем смотреть мультики, а Настя привезет свой фирменный тортик. – Ева закивала в полусне, я поправила одеяло и посадила поближе медвежонка Тедди. Боль вернулась, стоило мне потерять ее звенящий голосок, серьезные рассуждения, улыбку, тесные объятия, и даже смех – именно он вселил в меня надежду на то, что она сможет забыть события вчерашнего вечера и они не оставят на ее психике неизгладимого отпечатка. Моя девочка уснула, а я вышла в коридор, оттуда – на лестничный пролет, не чувствуя опоры под ногами.
