Теплые струи воды сбегали по моей спине, на которой остались перекрещенные алые отметины, смывали воздушную мыльную пену, забирая прочь саднящее покалывание на местах болезненных меток. Ничего не изменилось со вчерашнего вечера – боль хоть и стала ощутимее, ее было недостаточно, для того чтобы перед ней померкла моральная агония. Она пронизывала мое тело подобно рентгеновским лучам, замирала, усиливая пульсацию в области изрешеченного выстрелами рока сердца – но ей не под силу было зацепиться за неподъемную агонию и унести ее с собой прочь. Этому не могла способствовать никакая интенсивность, никакие внешние раздражители, даже те, что еще совсем недавно имели полноправную власть над моим телом и сознанием.
Мои ладони скользили по глянцу плитки цвета графита в абстрактных вензелях сливающихся в готический рисунок серебряных ломаных линий, углубляя насыщенную тьму на месте соприкосновения с кожей – конденсат стекал под моими пальцами бездушными слезами, казалось, холодной эмали передалось мое состояние. Впрочем, я плакать не собиралась. Все, чего мне сейчас хотелось – обнять свою дочь, прижать к груди, укутать в одеяло и качать на руках, повторяя теплые слова, до тех самых пор пока она окончательно не забудет о недавнем кошмаре, который рассмотрела во всех деталях.
- Повернись, - возможно, в его голосе и присутствовали сейчас какие-либо эмоции, кроме сухой самоуверенности и циничного торжества победителя, наконец-то ударившего своего противника в болевую точку точно направленным выстрелом. Я больше не хотела анализировать чужую речь и искать в ней что-то человеческое, за что можно было ухватиться и использовать себе на благо. Мой ритм жизни перестал быть стремительным, подобно бегу горной реки. Наверное, я выполняла приказ довольно медленно, потому что его ладонь буквально впилась в мою поясницу, разворачивая к себе, вторая рука перехватила мои запястья, поднимая над головой и прижимая к прохладе покрытой каплями воды плитки. Я даже не вздрогнула от отголоска боли – Дима умудрился ощутимо надавить на саднящий след от кнута, но прохлада стены забрала и эту шаткую возможность сосредоточиться на физической боли, чтобы вытолкнуть ей навстречу хотя бы квант безысходного отчаяния.
- Ты услышала меня? Три дня и никакого клуба. Проведешь время с дочерью.
Я не ответила, хотя мне и показалось, что он ожидал сбивчивой благодарности в ответ на подобную милость.
- У меня тоже в мэрии дел невпроворот. И я двое суток не видел сына.
«Кто, твою мать, виноват в том, что твой член двое суток диктовал твоей совести?»…
Мне не хотелось ничего говорить, и даже комментировать. Диме не понравилась эта тишина – хватка на моих запястьях усилилась, его губы повелительно и бескомпромиссно накрыли мои, раздвигая языком сомкнутую линию зубов, врываясь в мой рот на полную глубину, оплетая спиралью мой, принуждая к немедленному ответу, простимулировав легким прикусом, а я непроизвольно вжалась в стену, ощутив его эрекцию, вздрогнув от прикосновения пульсирующего кончика члена к лепесткам моей киски. Обычная реакция на уровне рефлексов без привычных ранее импульсов горячего желания по всему телу, ласкающего поглаживания по сердцу, без выброса влаги внутри сжавшегося влагалища с готовностью принять его как можно глубже в свои тесные глубины. Я непроизвольно ответила на атаку его языка, втайне надеясь, что сейчас пройдет этот внутренний зажим и кровь закипит, подчиняясь первобытному диктату прикосновений сильного мужчины, который держал в руках мою сущность до последней клеточки. Ничего. Мои губы горели от механического раздражения, которое больше не вызывало ответной пульсации даже на физическом уровне. Я закрыла глаза, пытаясь с хладнокровием аналитика рассчитать, когда ему надоест моя отмороженная реакция и я смогу наконец обнять свою дочь и увезти ее прочь из стерильного уюта больничных стен. Частичка меня все еще согревалась надеждой, что сейчас нокаутированная чувственность встанет на ноги на последних цифрах счета рефери и сметет непроглядную мглу своим цунами. Но в этот раз она придавлена спасительным летаргическим сном и у нее не было иного выбора, кроме как впасть в забвение. Если бы она проснулась в таких суровых условиях, на хрен погубила бы своего носителя. То есть меня.
Я не знаю, сколько прошло времени, прежде чем Лавров осознал, что я не принимаю никакого участия в этой навязанной любовной игре. Его пальцы отпустили мои запястья, прошлись успокаивающими ласковыми касаниями по коже безвольно повисших вдоль тела рук. Я ожидала упреков, претензий или открытой злости, но тишина, прерываемая журчанием воды, давила на психику, активируя осознание той неправильности происходящего, которая вызвала непрошеные слезы.
- Как ты мог отнять у меня еще и это?.. Неужели тебе мало?
Это не было претензией. Это не было даже истерикой, я просто озвучивала свое состояние, как будто читала лекцию.
- Это самое лучшее, что может происходить между двумя людьми. Как ты умудрился лишить меня единственной радости?..
