Подумайте также о судьбе вашего сына, дорогая: я не упоминал об этом до сих пор, но вы сами прежде всего должны задуматься, какая участь его ждет, если он лишится отца: и если грехи отца падут на него! Невинный младенец не может быть запятнан преступлениями Корнела Испиреску – и должен быть отмыт от них, если это случится. Я взываю к вам как к матери!
Теперь же прощайте – прощайте до того часа, когда нам суждено встретиться вновь. Я побываю в тех местах, где живут земные вершители судеб: и привезу вам вести, которые едва ли достанет для вас другой.
Преданный вам до гроба белый рыцарь”.
По дороге домой Корнел не раз исполнялся тревоги – отчего Иоана так бледна и молчалива, отчего не говорит с ним: может быть, заболела? Получила плохие вести? Но почему она не делится с ним?
- Что случилось, любимая? – спросил он однажды, когда карета, рядом с которой он ехал верхом и охранял жену, остановилась, чтобы дать отдохнуть матери и ребенку.
Иоана посмотрела на него в окно без улыбки.
- Ничего… Ради бога, оставь меня! – она вдруг вскинулась, точно слова мужа причиняли ей боль. Корнел с печалью отступил.
Он знал, что женщины бывают подвержены странным припадкам: и хотя за Иоаной такого прежде не водилось, он слишком хорошо понимал теперь, что все люди меняются, и не всегда к лучшему. Корнел отошел подальше, туда, где никто не мог его видеть, и, встав на колени, помолился, чтобы Господь смягчил сердце Иоаны и вернул в их семью прежнюю любовь.
========== Глава 40 ==========
Когда они приехали в Буду, Иоана и в самом деле оказалась больна: она не допускала Корнела до своего ложа. Но взяла к себе в комнату сына и подолгу проводила с ним время. Корнел страдал, но надеялся, что это скоро пройдет…
Конечно, ему не составило бы труда принудить жену к ее обязанностям: но как бы он мог это сделать? Решиться на насилие он мог бы, только разлюбив Иоану!
Корнел посвятил себя изнурительным воинским упражнениям и придворным обязанностям, почти не появляясь дома: жена вела хозяйство, занималась маленьким Раду и братом, состоявшим под ее опекой, и по вечерам встречала мужа любезно, но холодно, как никогда не бывало прежде. Корнел затосковал, и видел, что Иоана также тоскует: но какая-то печать намертво заперла ей уста, препятствуя всякому мирному разрешению этой маленькой домашней войны, которая была страшнее любой большой.
Корнел видел, с каким упоением Иоана занимается их сыном – какое наслаждение получает от щебетанья с ним, от первых его слов, от первых шагов, от его маленькой неуклюжей отваги, так напоминавшей медвежью храбрость его великого деда! Раду почти совсем не походил на самого Корнела. Он рос здоровым и красивым, но был скорее коренаст, чем изящен: та валашская порода, к которой принадлежал и Дракула.
В иные минуты Корнел ревновал жену к ребенку так, точно это создание было ему чужим.
Наконец он не выдержал и однажды пришел к жене без предупреждения и ее согласия. Иоана удивилась и едва ли не испугалась, обнаружив Корнела в своей постели, - но он не спрашивал ее: просто взял за запястье и привлек под себя, стягивая с нее сорочку. Иоана уперлась руками в его плечи, будто хотела воспротивиться; но потом обняла его, принимая его ласки. Она и не могла бы сладить с ним, ей осталось только покориться.
Корнел мог бы поклясться, что Иоана этой ночью испытала в его объятиях еще большее наслаждение, чем он сам с нею: нет, она никогда не притворялась в любви! На их ложе не было места лжи, они оба считали это недостойным себя!
- Что с тобой происходит в это дни? – тихо спросил Корнел после, когда они лежали рядом. Любовь кончилась, а с нею кончилась и полная близость: Иоана была с ним - и, словно бы, не вполне уже с ним.
- Ничего не происходит, - ответила она. – Я была… Не знаю!
Иоана помотала головой и отвернулась от него совсем. Корнел порывисто привлек ее к себе и сжал в объятиях, взяв ее пальцы в свои руки и зарывшись лицом в ее волосы.
- Это невыносимо, - прошептал он. – Между нами как будто выросла стена, которую не пробить никаким оружием!
“Между нами всегда была эта стена, только я не видела ее”, - подумала Иоана.
- Может быть, ты разлюбила меня? – спросил Корнел почти с отчаянием, прижимаясь к ней, как к единственному родному существу на свете.
- Нет, - стесненно ответила она, ощущая нестерпимую боль в груди. – Я не разлюбила тебя и никогда не смогу разлюбить!
А потом Иоана начала плакать – и он повернул ее к себе лицом, и обнял, и стал гладить по волосам, не спрашивая больше ничего; а она сотрясалась в рыданиях, которые, казалось, разрывали ей грудь. Но ничего, ничего больше не сказала.
Они снова зажили как муж и жена – и им снова было хорошо: но что-то ушло безвозвратно. Корнел любил теперь Иоану не меньше, а даже больше за эту недоступность, которая появилась в ней: за что-то, чего он не мог доискаться. Исчезла из ее любви эта доверчивая истома, эта нерассуждающая покорность – как будто Иоана повзрослела или даже постарела, подвергнувшись чему-то, чего он не знал.
