Белль больше не избегала Капитана Джонса. Нет, она не преследовала его. Но, столкнувшись случайно, уже не отводила взгляда, смотрела с почти неприличной жадностью, словно рассчитывала разглядеть третий глаз, жабры на шее или торчащее из-под полы сюртука осьминожье щупальце. Но ничего такого не наблюдалось. Капитан выглядел обычным: неизменно элегантным — на стирку его белых рубашек Сми тратил драгоценную на борту пресную воду; насмешливым — его вечные улыбочки и самовлюблённые гримасы иногда напоминали ей шутовство Тёмного; вкрадчиво вежливым — его обманчивая ласковость пугала даже самых отъявленных головорезов; красивым — пусть Белль и не была особенно по нраву его манера подводить глаза чёрным, а губы красным, и во внешности капитана Джонса не было ничего от прямолинейной мужественности Гастона, — она не могла не признать, что он красив. Но именно это и казалось Белль неправильным. Какой бы печальной ни была история Джонса — в том, чтобы жить жаждой мести, было что-то… больное. Вот Белль и силилась различить в его облике признаки болезни — когда язва видна, её же можно залечить, не так ли? «Нет, не так», — звучал в ушах чей-то насмешливый голос, и Белль всё никак не могла разобрать, кому он принадлежит: Румпельштильцхену, Злой Королеве, ей самой? «Нет не так, всё не так, всё не так-то просто», — пел он, и ему вторили ветер, скрип снастей, шкворчание рыбы на жаровне, стук её собственного сердца и назойливые воспоминания о том, кто так сросся со своей болезнью, что не желал избавляться от неё. А ведь болезнь была так заметна, так очевидна, и Румпель — даже под золотой коростой проклятия — казался более открытым и уязвимым, чем капитан пиратов! «Это я сдалась слишком рано. Я была обижена, я придумала себе сказку и…» — Белль хмурилась, но это не помогало прервать ни на минуту не замедлявшееся течение собственных мыслей. Могла ли Белль предположить, что и они предадут её? Она привыкла находить в мыслях утешение ещё тогда, когда сделка с Тёмным выдернула её из круга привычных занятий и лиц; они поддерживали её во всех невесёлых перипетиях её ещё такой короткой жизни, — но теперь Белль тонула в их мутном потоке. И работа, занимавшая лишь руки — в этот раз она перебирала зерно, разделяя его на годное и тронутое то ли плесенью, то ли спорыньёй, — не отвлекала в полной мере. В трюме было сыро, и Чекко подгонял её: если зёрна не разобрать — гниль поразит все припасы. «У капитана Джонса гнилое сердце», — думала Белль, отбрасывая очередное потемневшее зёрнышко. «А у Румпеля? Чистое?» — стучало в висках насмешливым речитативом, и Белль опускала голову ниже, до боли стискивала зубы, не давая пролиться закипавшим в уголках глаз слезам.
