– За маленькие семейные тайны счастливой нью-йоркской пары!
Бэт хихикнул и чокнулся с ним.
Охотник отошел подальше и свернулся у входа в заброшенный магазинчик, в котором когда-то торговали христианской литературой. Ему нравились потрепанная непогодой вывеска и выцветшие покосившиеся рекламные плакаты в витринах. Словно бы он укрылся под защитой огромного тела странного заморского животного, которое пришло на остров из дальних краев, но умерло, не успев оставить потомства и загрязнить землю.
Он счастливо подтянул колени к подбородку и позволил современному миру исчезнуть и раствориться в реальности Манахатты. Здания на другой стороне улицы опрокинулись словно по мановению небесной длани, и на их месте проявилось холмистое побережье Старого Манхэттена. В низинах густо росла, покачивая сережками, кария сердцевидная. Присмотревшись, он мог бы увидеть длинные потеки смолы на стволах там, где их ободрали черные медведи, почувствовать аромат темного густого сока, источаемого обнаженной древесиной. Вокруг стволов бусинами янтаря рассыпались цветы ястребиночки. Охотник прикрыл глаза, вслушиваясь в крики делавэрских чаек. Вода здесь совсем близко. Всего в нескольких шагах отсюда – узкий пляж, на котором так хорошо рыбачить. Там возвышаются растущие с каждым годом кучи пустых устричных раковин…
На ветерке шелестели листья проса – этот звук всегда его успокаивал. Можно посидеть с закрытыми глазами хоть целый час. Убить он всегда успеет.
Когда охотник проснулся, цемент под ним остыл и стал влажным, и призраки из ненавистного будущего насмешливо скалились на него через мутные стекла витрин. Он встал, потянулся, разгоняя кровь в затекшей спине, и посмотрел на небо. Охотник прекрасно ориентировался во времени и пространстве даже по тем жалким клочкам звездного неба, что оставил ему нынешний Манхэттен. До последней важной встречи этого вечера оставалось еще много времени.
И он двинулся в путь, выудив из сумки свою записную книжку. До места идти где-то два с половиной часа. Можно и быстрее добраться, меньше чем за два часа, вот только не хотелось попадать под объективы камер, которых становилось все больше. Охотник не желал, чтобы его видели. В записной книжке он сам вычертил карты, где были обозначены камеры внешнего наблюдения с зонами охвата объективов. Естественно, чужой человек ничего бы не понял в его записях. И это тоже было мерой предосторожности. Охотник старался не оставлять следов на острове. Разве что тела жертв. А если удача вдруг покинула бы его – хотя такое вряд ли могло случиться – и он бы погиб во время охоты, на теле не сохранилось бы никаких значимых вещей, по которым его можно было бы опознать. Смерть печалила его лишь по одной причине: похоронят без надлежащих ритуалов. Никто не оставит пищи около тела, дабы укрепить его дух в путешествии через Млечный Путь на небеса. Никто не выкрикнет его имя, и никто в горе и трауре не замкнет уста, дабы никогда его больше не произносить. С другой стороны, не так уж это и плохо. Сейчас он жив, но никто ведь не знает его имени. Так что его имя не умрет вместе с ним – ведь оно уже мертво. Как, в каком-то смысле, мертв и он.
Говорят, что дух остается возле тела одиннадцать дней после смерти. Возможно, он сумеет убивать даже в бестелесном виде? Приятная мысль, он даже позволил себе улыбнуться.
Охотник все рылся в сумке, пока шел мимо Гранд-авеню по Бовери. Улицу заливало сияние из витрин магазинов светильников, которые здесь во множестве лепились по сторонам. В сумке он отыскал пару кусков высушенного беличьего мяса, обернутого в пленку и в ткань. Охотник на ощупь извлек кусочек из пакета и закрыл его. Откусил и принялся тщательно, медленно пережевывать мясо, стараясь не выбиваться из ритма ходьбы. На вкус белка казалась чем-то средним между куриной ножкой и кроликом. На дальнем конце острова белки наверняка получше будут: животные в Центральном парке неизбежно впитывают в себя городскую грязь, и мясо их становится мягким и даже горьковатым, не таким, как должно быть. Но даже оно подкрепило его силы. Обильное слюнотечение предотвращало жажду, и он сохранял хорошую физическую форму.
Чуть менее чем через два часа он вошел в Центральный парк между Пятой авеню и Восточной 61-й улицей.
Он продолжал идти на север. Где-то на высоте 73-й улицы тропинки стали путаться, завиваясь вокруг мрачно высившихся деревьев. Охотник вступил в Рэмбл, дикую часть парка. Он в последний раз сверился с редкими звездами над головой, опустил руку в сумку, взялся за рукоятку ножа и скользнул в рощу американских сикоморов.
Тут и там он ловил на себе взгляды мужчин, что стояли поодиночке или парами у края тропинок, время от времени собираясь, подобно мотылькам, у парковых фонарей. Охотнику не было дела до этих мужчин, которых, как он узнал уже двадцать лет тому назад, следовало называть двоедушниками. В племени Воронов был двоедушник, которым охотник искренне восхищался: истинное его имя переводилось как «Тот, кто находит и убивает».
