Естественно, вскоре случилось неизбежное. Голландцы перенасытили крохотный первобытный рынок поддельными вампумами. Они ведь производили их в огромных количествах, а в крохотных деревнях Манахатты востребована была лишь малая часть изготовленных товаров. Итак, Уолл-стрит спровоцировала первую в Америке финансовую катастрофу и стала ее главным действующим лицом. Однако меха, еда и другие товары, выменянные у индейцев-ленапе на поддельную валюту, позволили Уолл-стрит разрастись, и европейские кварталы постепенно поглотили деревни вроде Вапуза. Однако само это место никуда не делось. Оно погребено под фундаментами небоскребов делового центра, но остается местом силы. И нет, я не думаю, что его сила смешалась с новой силой Уолл-стрит.
Я думаю, что оно ждет своего часа в тихой дреме и в этом полусне-полужизни помнит о прошлых обидах и копит силы для мести.
Я не должна подходить близко к Вапузу. Если вы видите эту подзамочную запись, значит, вы в курсе, что у меня в жизни есть проблемы, о которых я даже намеками опасаюсь говорить. Однако я каждую неделю изобретаю новые причины для того, чтобы сократить расстояние между мной и
С тех пор я многое узнала о культуре американских индейцев. Меня к ней влечет, она меня завораживает. И я надеюсь, что новообретенные знания защитят меня в будущем. Но меня также влечет сила, а это место – место силы.
Не ходите в Вапуз. Там небезопасно.
Тэллоу проснулся около шести. Ощущение было такое, что на нем всю ночь булыжники таскали.
Даже душ не помог. Далее последовало короткое, но бурное свидание с унитазом. Нажав на смыв, он заметил в воде кровь. Тэллоу оделся, запихал обратно в сумку для ноутбука кой-какие штуки и вышел на улицу.
В семь утра он уже стоял перед большим цветочным магазином на Мэйден-лейн. Они только-только открылись, и из запаркованного во втором ряду с аварийкой грузовика таскали покачивающие листьями горшки. Тэллоу проскользнул в дверь мимо неприятно здорового вида мужчин в майках-алкоголичках и трениках – те несли тяжелые поддоны с горшками, ничуть не напрягаясь, словно то были картонные подносики с кофе. Тоненькая женщина разглядела Тэллоу в просвете между двумя громадными кустами отвратительного вида – триффиды, не иначе – и вежливо окликнула:
– Простите, но мы еще на самом деле не открылись.
Тэллоу, чувствуя себя немного неловко, показал ей значок:
– Я знаю. Мне просто нужно задать вам один вопрос. Это ненадолго.
Женщина пошла к нему, огибая растения и вытирая руки о джинсы, которые утратили изначальный голубой цвет лет пять тому назад. Бела она была, как лилия, и стройна, как ива, а волосы ее отливали бледным сиянием, как у тех, кто много времени проводил на солнце за работой.
– Чем могу быть полезна, детектив? Этот один вопрос – он для кого? Для жены, девушки? Или вашей матери?
– Я показал вам значок не для того, чтобы получить скидку или что-то в этом роде. Клянусь. Мне просто нужно увидеть цветы табака. Если они у вас есть.
Глаза женщины говорили, что ей за тридцать, однако лоб ее пересекли всего две морщины, когда она задумчиво нахмурилась:
– Хм. Вы знаете, а у меня есть табак. Пойдемте.
Она повела его по своей оранжерее, и глазам Тэллоу предстало четыре или пять видов растительной жизни, прежде чем он оказался в плотных зарослях каких-то кустов. Женщина последовательно осмотрела три уровня полок. А потом остановилась на горшочке, из которого торчали хилые на вид стебельки с тоненькими белыми соцветиями.
– Антеннария подорожниколистная, еще ее называли женский табак, – пояснила она. – Индейцы использовали ее листья для облегчения менструальных болей, для восстановления после родов и проблемах с желудком.
Бедная антеннария не могла похвастаться густыми листьями, и Тэллоу решил ее не трогать – вдруг завянет.
– Или вот еще какая штука, – сказала женщина, поднимая горшок потяжелее: в нем топорщились яркие, сочные зеленые листья и белые, а внутри чуть розоватые раструбы цветков. – Вот, собственно, тот самый Nicotiana tabacum, или табак обыкновенный, еще называемый виргинский, – далекий родственник табачных семян, что передали в дар Христофору Колумбу индейцы таино. Именно те семена преподнес в дар французскому двору Жан Нико. Аристократам так понравилось нюхать перетертые листья табака, что они назвали в честь дарителя само растение.
Тэллоу потер указательным и большим пальцем один из листов. И тут же почувствовал запах – да, отчасти похожий на тот резковатый аромат, чем-то напоминающий сигаретный, что он унюхал в квартире 3А.
– Это он, – пробормотал Тэллоу. – Я думаю, да. Его бы размять и поджечь…
