Тэллоу присмотрелся и задумался: нет, витрина с камерой – она ведь совсем не со стороны того проулка. Так что вполне возможно, что эта их сверхумная камера в тот вечер ничего не заметила.
Еще он отметил про себя, что устье проулка не завешено полицейской желто-черной лентой, да и никаких объявлений типа «разыскиваются свидетели инцидента» вокруг не расклеили.
Тэллоу поехал дальше, но теперь он четко знал: ему просто чудом повезло. А могло и не повезти.
Мобильник зазвонил, как раз когда Тэллоу парковался в Эрикссон-плейс, и он цапнул его, не отпуская руля: пытался, как всегда, делать два дела одновременно, пока мысль его носило минимум по семи местам сразу. Тэллоу сумел-таки с третьей попытки поднести телефон к уху:
– Алло?
– Детектив?
– Миссис Вестовер?
– Да. – Эмили Вестовер коротко хохотнула, и этот смех ему совсем не понравился. – Я просто хотела еще раз поблагодарить вас. Ну, за то, что помогли мне.
Тэллоу прислушался к фоновым звукам. Она звонила из своей квартиры. Голос приглушали толстые стекла, за такими ни города не слышно, ни голосов внутри квартиры. В другой комнате играла музыка. Ага, это же индейские напевы, но не аутентичные – звучал какой-то альбом из девяностых, когда было популярно делать легкие электронные и современные ритмичные аранжировки этномузыки.
– Всегда рад вас слышать, миссис Вестовер. Могу я вам чем-нибудь помочь?
– Не ходите в Вапуз, – вдруг выпалила она.
– Что? А разве я должен был? – спросил Тэллоу, думая про себя: «Ну-ка, посмотрим, что ты ответишь».
– Это… просто там опасно. И я беспокоюсь… вдруг я подала вам эту идею.
– Ваш муж поехал обратно на работу?
– Да. И он не знает, что я вам звоню. Он, конечно, узнает, когда получит телефонные записи, в смысле, детализированный счет… Но я звоню, просто чтобы поблагодарить вас.
– Миссис Вестовер, простите, но я еще при встрече хотел задать вам один вопрос. Та брошь на вашем пиджаке. Что это?
– Это лось. Символ. Вы… обещаете, что не будете смеяться?
– Обещаю. – Он произнес это так, чтобы она почувствовала – он улыбается.
– Это… защитный амулет. Индейские целители считают, что лось защищает от неведомого.
Тэллоу вдруг захлестнула жалость к Эмили Вестовер. Эта брошь наверняка стоила ей не меньше пятисот долларов. Еще у нее наверняка дома лежала куча СД и целый жесткий диск с МП3-записями, столь же далекими от настоящей индейской музыки, как тот попсовый эрзац, который сейчас играл в ее квартире. И на ум снова приходили мысли о «Вивиси», о таинственных волшебниках, которых Мейчен нанял, совершенно не понимая сути их работы, об офисе, где все так и кричало о больших деньгах и полном отсутствии вкуса и чувства стиля, какими природа не обделила даже обычную крысу. И о музыке, при звуках которой представлялся какой-то стандартный рай, обставленный из магазинчиков дешевого мебельного ширпотреба.
И вот теперь она живет в выдуманном мире, в котором за большие деньги можно купить лишь симпатичные подделки, живет, запертая в стеклянном замке, где вся стража работает на ее мужа.
– Понятно, – проговорил он. – Миссис Вестовер. Прошу вас, не могли бы вы сообщить мне, что на самом деле вас беспокоит?
Она ведь пыталась ему рассказать. На свой безумный манер, но старалась дать понять, что все знает. Что она каким-то образом сумела выяснить, что Вестовера и убийцу что-то связывает, и что нести это знание ей не под силу. Что оно ее сломало. И единственное, что она может, – это как можно больше узнать о том, что ей открылось. Она пыталась понять индейскую культуру. И в результате всех усилий она теперь боялась собственной тени.
Она снова засмеялась – словно тонкое стекло разбилось.
– О чем я на самом деле беспокоюсь… Боже правый, детектив, да я целыми днями могу только об этом и говорить. Но потом я задумываюсь: а ведь и вправду, о чем мне беспокоиться? Я же окружена знакомыми, близкими людьми. Просто временами мне кажется… ммм… что да, вокруг меня сплошь люди, знакомые люди, они окружили меня. Ну, вы, наверное, понимаете, что я имею в виду. Я часто это говорю. Еще меня беспокоит, что часто, ну, в последнее время, люди не совсем понимают, что я имею в виду. Я не так ясно выражаюсь, как прежде. Или в голове у меня меньше ясности… Но это так тяжело, потому что раньше жизнь была проще и не требовалось столько думать. Знаете, вот как вот идешь по городу, по тротуару и думаешь обо всем в порядке поступления. Но если ты идешь по тропе в глухом лесу, о, тут нужно думать сразу о трех или четырех вещах сразу…
– Никогда не ходил по тропе в глухом лесу, – ответил Тэллоу. – Вы часто выезжаете за город?
– А я просто хочу, чтобы люди лучше понимали, что я имею в виду, – сказала Эмили, и в голосе ее звучала грусть. Похоже, настроение ее менялось с каждой минутой, ее так и раскачивало на эмоциональных качелях.
Тэллоу припомнил Бобби Тагга и сжал губы, подавляя прилив желчи.
