Все остальные люди на улице — и солдаты, и горожане — молча таращились на столь примечательное зрелище, от удивления разинув рты. И только когда я уселся позади луки седла, демонстративно приставив нож Эстебана к его почкам, до меня дошло, что лошадь до сих пор так и не отвязана. Это пришлось делать тикитлю, который передал поводья мне. Потом, верный своему слову, целитель припустил рядом с лошадью с похвальной для его возраста и комплекции скоростью, позволившей мне пустить лошадь рысью.
Когда дворец скрылся из виду и возгласы солдата уже не были слышны, Эстебан — хотя его растрясло, пока он неуклюже висел головой вниз, — стал указывать мне путь:
— Повернёшь на следующей улице направо, а потом налево, и так далее, пока мы не покинем центр города и не окажемся в одном из бедных кварталов, где живут рабы.
Так мы и сделали, причём рабов на улицах попадалось мало (в этот час почти все они были на работе, встречавшиеся же старательно отводили глаза). Вероятно, они решили, что мы — два индейца и мавр — тоже рабы, воспользовавшиеся поистине уникальным способом побега, и хотели, если их потом будут спрашивать, с чистой совестью отвечать, что ничего не видели.
Когда мы добрались до дальних окраин Компостельи, где стояли лишь редкие хибары рабов и не было видно ни одного человека, Эстебан велел нам остановиться. Мы с ним сошли с лошади, а тикитль, тяжело дыша и потея, растянулся на земле. Пока Эстебан растирал живот, а я — крестец, мавр сказал:
— Хуан Британико, до этого места я, в качестве «заложника», мог обеспечить вашу безопасность. Но дальше, за городом, уже находятся наружные посты и патрули, не получавшие приказа вас пропускать. Хочешь не хочешь, но тебе и твоему спутнику придётся каким-то образом пробираться самим — пешком и украдкой. Мне остаётся лишь пожелать вам удачи.
— Которая до сих пор сопутствовала нам благодаря тебе, amigo. Я верю, что удача не покинет нас и сейчас, когда мы так близки к свободе.
— Коронадо не отдаст приказа о погоне, пока я не вернусь целым и невредимым. Как я уже говорил и как показали события, честолюбивый губернатор и алчный монах не смеют подвергать опасности мою чёрную шкуру. Так что...
Он быстро взобрался в седло, на сей раз сев в него как следует.
— Дай-ка мне нож.
Я отдал ему нож, и мавр в нескольких местах порвал им свою одежду и нанёс себе не опасные, но заметно кровоточившие порезы.
— А сейчас, — сказал Эстебан, отдавая мне нож, — плотно привяжи мои руки поводьями к луке седла. Чтобы выиграть для тебя как можно больше времени, я поплетусь к дворцу как можно медленнее. Мне ничего не будет — сошлюсь на то, что вы, жестокие дикари, избили меня до полусмерти. Кожа у меня, слава богу, чёрная, и отсутствия синяков никто не заметит. Но, Хуан Британико, больше я для тебя ничего сделать не смогу. Сразу по моему возвращению Коронадо пошлёт за тобой погоню, которая, будь уверен, переворошит в окрестностях каждый камушек. К тому времени ты должен оказаться отсюда как можно дальше.
— К тому времени, — отозвался я, — мы уже надёжно укроемся либо в гуще наших родных лесов, либо, не менее надёжно, в том мрачном месте, которое вы, христиане, называете адом. Мы благодарим тебя за доброе сердце и помощь, за твою смелую изобретательность и за то, что ты ради нас не побоялся подвергнуть себя опасности. Езжай, amigo Эстебан. Желаю тебе самому как можно скорее счастливо обрести свободу.
— Что будем делать, Тенамаксцин? — спросил Уалицтли, отдышавшись и присев на землю.
— Как справедливо заметил мавр, сторожевые посты за пределами города не получали приказа губернатора пропускать нас, если мы всё ещё удерживаем заложника. Но в то же время они не получали и извещения о нашем бегстве. Сейчас всё их внимание обращено не в сторону города, откуда движемся мы, а наружу, откуда может последовать нападение. Этим и надо воспользоваться. Следуй за мной и делай, как я.
