— Вот, держите! — отдаёт нам рацию Ставр. — Потерять ни в коем случае нельзя, если что — уничтожайте. Раз в час выходите на связь с ротным и докладываете ситуацию.
Это «Гранит», очень ценная радиостанция. Считается, что противник её перехватить не может, поэтому важно, чтобы она не попала к нему в руки.
Кроме рации, нам дают тепловизор Тихого. Я смотрю в окуляр в сторону поля, но, кроме сияющих листьев — интересно, они тоже отдают тепло? — ничего не вижу.
Мы со Старком, заварив чай, сидим на пустом корпусе от джавелина. Старóк — гранатомётчик, а ещё язычник. Он носит на шнурке языческий символ.
Старóк родился в Алтайском крае. Невысокого роста, сдержанный. Страха перед боем он не испытывает, о своей судьбе не волнуется, ведь в языческом загробном мире с воинами всегда происходит что-то хорошее. Погибать он не собирается и уже планирует своё будущее:
— В вагнера запишусь. В Африку поеду воевать. Там жарко, наверное? Зато не холодно!.. Или, может, жениться лучше?
Я не знаю, что ему посоветовать. Оба пути таят неведомые опасности.
В стороне слышится шум.
— Стой, кто идёт? — передёргиваем затворы.
— Парни, не стреляйте! Мы сапёры, будем ночью мины мимо вас таскать. Заранее предупреждаем.
Сапёров — шесть человек. Все — недавно призванные резервисты ЛНР: прошли 3-дневный экспресс-курс молодого подрывника, и теперь отправлены перенести полсотни противотанковых мин, каждая весом по 20 кг. Нужно проползти на животе через поле и расставить их напротив позиции противника. Желательно до утра.
Выглядят сапёры взмокшими, и понятно, почему. Их старший садится с нами перекурить:
— Я эти мины вот здесь вертел, — доверительно сообщает он. — Я вообще не сапёр. Просто ребят охраняю. Таскать с ними не буду, ну нахрен! Так-то я инвалид. У меня в затылке пластина, я в бок ранен, в руку и в ногу. Приехал в часть из госпиталя, чтобы деньги получить. Мне сказали, деньги получишь, но мы тебя снова на фронт отправляем. Я говорю: да вы чего! Меня комиссовать должны. А они: ах, ты дезертир! Завели в подвал и всё доходчиво объяснили, так, что мне сразу на фронт захотелось.
Жалко бойца: весь изувеченный, уставший от войны, дома побыть не дали. Но речь — о выживании республики. Не будет воевать — враги разрушат его дом, убьют родных. Безвыходная ситуация: умри с оружием в руках или умри безоружным.
Мы угощаем парней чаем. Сапёры выглядят как обычные деревенские ребята. Ничего героического в их виде нет: форма не по размеру, встрёпанный и слегка ошарашенный вид… Этой ночью они совершают подвиг.
Парни уходят в темноту, унося свои мины, каждая весом с канализационный люк.
Я, вызвав по рации командира, сообщаю: у нас порядок.
Витрины ювелирных и модных магазинов парижских улиц были похожи на офисные аквариумы с экзотическими рыбками: дорого, красиво и не особенно нужно. Свет витрин падал на сквер с деревянными лавками. На одной из них развалился сопящий клошар.
— Может, подождём, пока бомж уйдёт? — неуверенно спросил я.
— Он не будет мешать! — уверенно ответил Женя, поднял прямоугольную крышку канализационного люка и спустился вниз.
Я придерживал крышку и чувствовал себя стоящим на стрёме жуликом, пока сообщник грабит склад. А разглядывающий мою спину бездомный бродяга казался воплощением европейской добропорядочности. Белокурая голова моего товарища вынырнула обратно:
— Не пролезем! Заварили проход!
Мы с грохотом захлопнули люк и пошли искать другой вход.
Женя жил во Франции много лет — приехал сюда с родителями, когда был ребёнком. Так что он — настоящий парижанин. Но в катакомбы ходил лишь однажды, да и то — в сопровождении катафила. Так в Париже называют диггеров-неформалов, любящих спускаться в закрытые подземелья.
Парижские катакомбы — это сотни километров тоннелей, целый город под городом. Отсюда веками брали камень, из которого построена французская столица. Внизу образовались пустоты, в которых прятались религиозные фанатики, преступники и революционеры. Под толщей каменистой породы скрываются заброшенные военные бункеры, подземные церкви, залы с колоннами.
Сотни молодых парижан каждую ночь спускаются в катакомбы, несмотря на полицейские запреты и штрафы. Городские службы заваривают люки, ставят металлические решётки. Но катакомбы велики, а информация о новых точках доступа быстро распространяется среди посвящённых. К тому же, если запереть входы, люди не смогут выбраться наружу и окажутся в ловушке, — поэтому власти в основном ограничиваются полицейскими облавами. По совету Жени я держал в нагрудном кармане 60 евро: во столько обойдётся штраф, если нас поймают.
Днём небольшой участок катакомб открыт для туристов. Туда стоит очередь из желающих увидеть подземный оссуарий: место, где хранят кости мертвецов. За тысячу с лишним лет парижские кладбища разрослись, отобрав жизненное пространство у горожан и став рассадником чумы. Поэтому в XVIII веке старые могилы частично уничтожили, а кости собрали, помыли, посчитали — получилось 6 миллионов покойников — и по-европейски аккуратно, с узорами, сложили в катакомбах. Что делает это место ещё более жутким.
