Пришла пора возвращаться в подвал, в резерв. Тихий и Старóк отказались идти, решили сидеть в окопах всю неделю. Я бы тоже остался — это лучше, чем скучать в прокуренном подвале, — но на позициях не требовалось столько людей, а резерв на случай боя был нужен.
Мы выходим ночью. Светит луна, и дорогу хорошо видно. Над украинскими позициями взлетают осветительные ракеты, огромные жёлтые люстры; они зависают в небе, и становится слишком светло. На всякий случай пригибаемся: вдруг заметят?
Дорога неровная, разбитая. Подходя к посёлку, замечаю глубокую яму от прилёта. В прошлый раз мы шли здесь в полной темноте и чудом не переломали ноги.
В подвале стало грязнее, чем раньше. Лужа никуда не делась, на полу валяются обёртки, окурки и всякий мусор. Ничего, приберём; не сложнее, чем привести в порядок окоп. Даже теплее и безопаснее.
— Ну, как там обстановка? — с интересом смотрят на нас парни, сидевшие в подвале всё это время.
— Нормально. Вам понравится, — скупо и загадочно отвечаем мы, «окопные ветераны».
— А по нам так долбили — мы думали, дом развалится!
Подвал находится на «нуле» — в месте высадки подкреплений. Противнику этот дом хорошо известен, и он бьёт прямо по нему, отчего верхние этажи превратились в бетонные лохмотья.
Парни, подхватив рюкзаки и оружие, уходят, чтобы занять наши места на позициях.
Под ногами крутится Бэка — небольшая лохматая собака, принадлежавшая одному из артиллеристов ЛНР. Хозяин ушёл на задание, и Бэка переживает. Поняв, что среди нас хозяина нет, она ныряет обратно под одеяло, закрывающее проход в комнату ЛНР-овцев. Бэка умна — и понимает, что такое обстрел, умеет ползать по-пластунски, прятаться в окопе и главное — молчать, когда нужно.
Кроме неё, в нашем подвале живут три кота. Красивая серая кошка и её великовозрастный котёнок обитают здесь легально: бойцы их приняли и подкармливают. Третий кот — приблудный, рыжее облезлое безобразие. Никто его гладить не рвётся, наоборот — прогоняют на улицу веником. Но кот упрям, жаждет тепла и тушёнки. Сначала прячется под станиной от тяжёлого пулемёта, там его не видно: потом переселяется на груду «морковок» для гранатомёта, и оттуда смотрит на нас воспалёнными глазами.
Погладить рыжего кота отваживается лишь Тайга. Парни пугают его заразными болезнями, но он усмехается:
— Глупо бояться лишая, если не знаешь, будешь ли завтра живой.
Облезлый кот согласно мурчит.
До рассвета достаточно времени, и мы ложимся спать на продавленных диванах и матрасах.
Утром нас будит прилёт. Что-то крупное влетело во двор. Стены дрожат, на голову сыпется труха с потолка. Бетонные плиты надо мной выглядят хлипко и ненадёжно. Я сдвигаюсь в угол. И ещё раз!.. Хрррясссь!!! С добрым утром, бойцы! Если перекрытия обрушатся и дом сложится, выбраться из подвала никто не сможет. Одеваться мне не нужно, я сплю одетым, но на всякий случай натягиваю берцы.
В одной из книг польского фантаста Станислава Лема описывалась обитаемая планета, по которой постоянно били метеориты. Каждого прибывающего на эту планету клонировали. Если тебя на улице убивал метеорит, тут же приезжал грузовик, и из ящика со стружкой и опилками вынимали нового тебя. Жаль, что в реальности это невозможно.
Прилёты прекращаются — и мы с Чукчей затеваем уборку: собираем обёртки и окурки в старый металлический таз, сметаем со старых водопроводных труб паутину. Пересчитав гранаты и ПТУРы, укладываем по порядку ящики с патронами.
Таз с мусором я отношу во двор, к стихийно сложившейся куче хлама. Никто не вывозит мусор отсюда — это невозможно, поэтому куча постепенно растёт. Но вид она не портит, потому что вокруг и так настоящий апокалипсис. Разбитые остовы домов, искорёженные автомобили, дырявые мятые гаражи, обугленные культи деревьев, переломанные столбы. Ни одной целой постройки, ни даже одного целого предмета; весь посёлок будто пропустили через мясорубку. Вдали видны живописные холмы, луга, — но и над ними что-то дымится; идёт война.
В подвал спускается молодой крепкий парень в зимних камуфляжных штанах на подтяжках. Он подвыпивший, раскачивается и пытается пританцовывать.
— О, зда-арóва! Ахматовцы, чи що? А меня Саня зовут, — зло и нервно улыбается он. Говорит с лёгким малороссийским акцентом. — Я знаю, где вы стоите. Там ещё нормально. А мы — на тридцатке. Там ваще капец, — хохочет он.
— Сильно стреляют?
— Сильно? Та не-е-е, в самый раз. Нас как привезли сюды, сразу в окоп. Ну, шо, сидим. И «птаха» их прилетает: ж-ж-ж. И потом сразу: бах, бах, бах! Все наши двухсотые та трёхсотые. Командира сразу вбило. Я один выжил. В блиндаже «лисячья нора» была, успел в неё забиться, скрючился.
— Страшно было?
