Йохан понимает мои шутки, а я его. Даже если он сидит на планерках со скучным пустым лицом и я не смотрю на него, а он не смотрит на меня, я всегда чувствую, когда он улыбается, и я улыбаюсь тоже.
Иногда я думаю, что мы так целуемся. Я поцеловала его, он меня.
Это совсем не любовь. Я не люблю Йохана. А Йохан не любит меня.
У Йохана три дочери – мал-мала-меньше. Я так их зову. Но по-настоящему их зовут Улла, София и Лова.
Когда он рассказывает о них, всегда улыбается.
Мне нравится слушать его рассказы о дочерях. Как-то он спросил меня, хочу ли я еще детей. Я ответила честно – не хочу.
Хотя мы обычно не говорим ни о чем личном.
Но иногда Йохан спрашивает что-то по-настоящему важное. И я всегда отвечаю честно.
Я пишу Йохану сообщение и стираю. Это все рюмка абрикосовой водки. Вспомнила. Она называется палинкой.
Йохан потолстел килограммов на десять с тех пор, как мы начали вместе работать.
Йохан вырос на юге Швеции, у него остался легкий акцент, как загар после долгой жизни на юге. Он ездил в детстве на велосипеде на море. Первая его жена датчанка. Датчанки красивее, чем шведки, так он считает.
Вряд ли Йохан столько знает обо мне.
Но и я по-настоящему ничего о нем не знаю.
На стенах в комнате фотографии моего сына Cтена. У него бледная веснушчатая кожа, светло-соломенные волосы, он похож на отца. У сына есть девушка Кирстен. Они приезжают сюда на пароме. Они тоже думают, что поженятся и у них будут дети.
Ночью особенно тихо и кажется, что по дому кто-то ходит, отец или мать, и я снова маленькая, сплю в своей детской комнате, где еще три года назад спал Стен, там могли бы спать наши с Михаэлом дети, сейчас там никто не спит, а я лежу в родительской (когда-то) кровати (сейчас нашей с Ларсом), смотрю в потолок, низкий, бревенчатый. Когда мне исполнится семьдесят пять, я тоже перееду в дом для престарелых. И, может быть, запишусь на танцы.
Однажды, это было давно, мне приснился Йохан. Во сне мы учились в колледже и гостили в чужом большом доме, как на старых фотографиях, свет цветущей яблони, и этот яблоневый свет лежал на всех вещах в том доме предчувствием любви и близости. Йохан был худой, юный, мы касались друг друга плечами, руками, потому что было можно, потому что это был сон, потом он гладил мою спину, потом обнял меня и засунул руку в трусы. В доме были еще люди, я слышала их голоса. Мы засмеялись. Я проснулась. Во сне тот яблоневый свет был любовью – была и ушла навсегда, и больше не вернется, ничего этого не было и уже не будет.
Солнечный свет заливал всю комнату, и потом целый день, когда я видела Йохана, я вспоминала сон. Тот Йохан из сна был молодой и радостный, а этот тяжелый и грустный, и мне хотелось рассказать ему, каким он был юным там. Но я могла рассказать ему об этом только в том сне.
Мал-мала-меньше похожи друг на друга, словно это одна и та же девочка в разном возрасте.
Мы с Йоханом рассматривали семейный альбом Астрид, и когда он увидел ее фотографию в двухлетнем возрасте, его лицо затвердело, хотя никак не изменилось. Никто другой бы не заметил. Может быть, только его жена. Наверное, он вспомнил о своих мал-мала-меньше. Я знала, непреодолимо между нами даже не то, что мы не любили друг друга, а то, что я не хотела детей. Хорошо, что я ни разу так и не отправила ему ни одно из нетрезвых сообщений.
Я вообще не хотела детей, но Ларс сказал, когда я забеременела: «Это наш ребенок, ты не имеешь права…» Он не договорил.
В роддоме я смотрела на только что родившихся детей, они лежали в кувёзах рядком, по десять младенцев сразу, спеленатые от головы до ножек, так что их маленькие лица выглядывали из пеленки, словно лица космонавтов из шлема скафандра, они и были космонавтами, они прилетели на Землю. Почти все дети спали, но некоторые неподвижно смотрели на меня блестящими бусиничными глазами. Я чувствовала себя виноватой. Я смотрела на новорожденных детей, а видела тела. В первый час после наступления смерти температура тела может незначительно повыситься, затем наступает замедленное остывание. Первыми остывают открытые части тела: лицо и кисти рук становятся холодными, а через четыре часа – и все тело под одеждой. Первое, что должен сделать следователь на месте происшествия, – убедиться, что перед ним труп, а не живой человек.
Я видела много-много мертвых тел, с резаными, колотыми, рублеными, рваными, размозженными ранами, слепыми, сквозными, касательными, одиночными и множественными ранениями с дальнего расстояния, близкого расстояния, убитых выстрелом в упор, без рук и ног, без головы, c ранними трупными изменениями, разложившиеся тела, мумифицированные тела, тела взрослых и детей.
Я видела, как их осматривают, описывают, фотографируют. При описании тело поворачивают и переворачивают, оценивают степень охлаждения – для этого труп для удобства поворачивают ягодицами к врачу, он вводит термометр в прямую кишку взрослого на десять – двенадцать сантиметров, на пять сантиметров – в прямую кишку ребенка.
