Каждый раз боялись, что поезд последний. Что больше не будут вывозить. Но на этот раз точно всё. Ольга тоже об этом знала. Я не хотела у нее больше ни о чем спрашивать: она чуть не присосалась к моим детям. Марина – десятилетняя девочка, Катя и Таня – пятилетки. Дети мои не росли, не взрослели: особенности климата и той еды с мутациями. Муж перед исчезновением сказал, что хватит на десять лет, не больше, а потом он нас найдет.
Что-то мне подсказывало не брать чемодан. Брикеты с едой и старые деньги я приклеила скотчем на животики девочек. Меня могут убить, а с едой, без меня, у них есть шансы выжить. Я в этом деле полагалась на Марину. Я предчувствовала, что не доберусь до Раи. Тот мир истощал меня.
Ночью Марина повела меня в одно место, мы умели с ней разговаривать без слов и ходить туда. Марина тоже была проводница. Я увидела мерцание, как будто кто-то давно обрызгал себя духами и частицы запаха сохранились.
Ты знаешь, где отец? Она покачала головой, нет, но отец оставил здесь это. Я не видела, шарила долго в темноте, у меня кружилась голова, Марина хотела помочь, но я попросила: «Только не включай свет, не трать запасы, я найду». И я нашла. Это была цепочка. Следом я увидела вывеску: «Транзисторы». Кто-то показал нам, куда идти.
Мы пришли на место рано утром, я увидела вагоны, заполненные кем-то. Не все были люди, они страшно смотрели на нас. Одна женщина окликнула меня, показала на крышу:
– Залезайте туда, безбилетные только на крыше. Я показала ей шифр на запястье, у меня есть билет. Что вы, по такому давно уже не ездят, как же вы так отстали от жизни. Я поняла, что не пробираюсь через новые заслонки и вижу события пятилетней давности. Женщина сказала: «Они смотрят на вас, у вас еще живое сердце, а у ваших девочек вообще все живое».
Катя-Таня вцепились друг в друга, обе с болячками у рта, но живые здоровые девочки, им снились страшные сны по ночам, они писались, и я им обещала, что у тети Раи мы будем в безопасности, будем спать на кроватках, гулять вдоль моря.
Женщина торопила меня:
– Сейчас эти к вам подойдут. Идемте, – и отводила куда-то в сторону. – Он вам велел показать. Я была подруга его матери. Она мне делала капельники, славная женщина. Он вам велел показать.
– Кто он?
Женщина делала вид, что не слышит меня. Мы куда-то шли, все дальше от вокзала, я подумала, что это ловушка. Но тут женщина сняла шинель и отдала ее мне. Я узнала маму.
– Мама, – я зарыдала, – мама! Девочки, это же ваша бабушка. Почему же ты раньше не приходила к нам? Я осталась совсем одна.
Нет времени. Она говорила быстро, неразборчиво. Она распростерла вокруг нас руки. Он оставил тебе записку, прочти, и я увидела буквы: Наташа, это я. Подыши девочкам в ушки и ноздри.
Катя-Таня заплакали, они думали, что я тоже сошла с ума. Марина держала их за руки, сама дрожа от страха. Она видела, как те рванули к нам. Мама закрывала нас руками: «Ты забыла цепочку. Он же тебе оставил. Возьми». Я надела цепочку. Мама просила: «Быстрее, дыши, дыши на них». Я выдохнула девочкам в рот и ноздри, и они превратились в ключики. Один большой – Марина, и один маленький – двусторонний, с двумя желобками – Катя-Таня. Мамы уже не было рядом, я слышала только ее отдаляющийся голос: «Накинь шинель, дочка». И почти неразборчиво: «Оля тебя обманула, это ловушка, но Петя успел меня предупредить».
Один из тех направился ко мне, но я накинула шинель и перестала быть видимой. Под прикрытием шинели я забралась на крышу поезда, там лежали голые, слабые. Никто из них не заметил, что шинель передвигается сама, без хозяина. Один из лежащих хотел накрыться мною, но я осторожно увернулась. Он заснул, я передвинулась на самый край крыши, замерла, мы поехали, меня не тронули.
Я даже удивилась, что все то же. То же небо, и поле за городом, и река. Ключики потяжелели от восторга. Я показывала детям: это наш лес. Здесь мы гуляли, собирали грибы, землянику, катались на велосипедах.
Сосны выросли почти до неба. Те же сосны. Исчезли только животные и птицы. Но кто-то же жил в лесу. Я увидела, как проскочило за стволами белое ошкуренное тело.
Мы проехали то место, где раньше была военная база. Мы ездили туда с мужем на родник, запасшись пустыми канистрами. Сосны на склонах соединялись со своими тенями, как два царства, земное и подземное. Голоса множества птиц, а летом комаров. Там остался круглый щиток с двумя первыми буквами от слова «Воспрещено» красной краской, муж сказал – краска слезет через два дня, но не слезла. Как же хотелось ему рассказать, что он ошибся.
Ключики на моей шее волновались, звенели и дрожали, я их успокаивала: «Тише, мои глупенькие. Будем с вами жить-поживать, и я снова стану добрая, счастливая, буду мыть вас в море, оно ласковое, оно нас подлечит, у вас всё целое, у меня же осталось только сердце, а сердце – это всё».
