До приезда Валентина в комнате соблюдался относительный порядок, теперь же воцарился кавардак — всюду разбросаны бумаги, книжки, пахло табачным дымом, на подоконнике валялись окурки и со стены лихо улыбались вырезанные из журналов девицы. Игорю то тут, то там попадались на глаза клочки бумаги со стихами брата, вроде «Что чувства выражать словами, — не хватит слов. Пойду-ка лучше наломаю в лесу я дров…» Эти «стихозы» братца смешили его; и вообще с приездом Валентина жизнь у него шла насыщеннее, веселее.
Валентин ворочался, кусал ручку. Он прочитал брату две строки: «А за окном береза белая, все понимает — и молчит», — и пожаловался:
— Вот, заколодило. Все пишут про березу: береза, береза!.. А что в ней толку, — если взять практически?
— Ну уж не скажи, возразил Игорь. — Береза — символ нашей, срединной России. А пользы от нее, пожалуй, больше, чем от любого другого лиственного дерева. Из бересты деготь гнали, лапти и туески плели. А березовый сок! Веники!.. Березовая роща! Да деревню любую нашу возьмем, чтобы без берез, — как много она потеряет!
— Деготь, лапти, — буркнул Валентин. — В стихи это все не ложится.
— А ты посиди под березой-то, послушай. Что-нибудь она тебе и нашепчет, — не без лукавинки подсказал Игорь.
Валентин уставился долгим взглядом за окно. Потом засопел, почесал за ухом и, осклабясь, сказал:
— Вот, нашел!
И опять Игорь не удержался от смеха.
Снаружи на раму села синичка, тюкнула клювом в стекло — будто привет сказала. Валентин поднял глаза к потолку, тряхнул лохматой головой и предложил:
— А давай, Игорь, напишем роман.
— Рома-ан? — протянул Игорь ошарашенно. — О чем, к примеру?
У Валентина и на это ответ готов — тотчас начал излагать сюжет. Любили друг друга, сказал, парень и девушка. Ну вот, призвали парня в армию, и девушка, понятно, очень по нем грустила. Переписывались, конечно. И вот однажды он написал ей, что при несении службы попал в аварию, и наверное, дадут ему инвалидность. Она, понимаешь, тут крепко задумалась и ничего ему не ответила. А к ней давно один друг клинья подбивал. И мать у нее такая дотошная, письма, которые к ней, читала, ну и ясно, стала давить на психику: выходи да выходи за этого, Павлушку своего дождешься или нет, вопрос открытый. Уговорила, в общем, дочку. Вот, поправился Павел, приезжает в отпуск. С медалью, не то и с орденом, жив-здоров, черт побери! А подруга-то — замужняя женщина, и ничего тут не попишешь. Встретятся они, поговорят по душам — и разойдутся, как в море корабли. Уедет Павел, а подружка его поймет, что любит только его, и порвет со своим постылым мужем. Мощно?..
Игорь пожал плечами и хмыкнул, увидев в этом сюжете некий намек в свой адрес.
— Валяй, пиши завязку, — сказал он, начиная складывать в папку книги.
— Далече ли? — спросил Валентин.
— В библиотеку, потом на собрание.
— На собрание? Ну, е-мое, чтобы я с больничным да на собрание пошел… Это уж извини-подвинься!
Игорь накоротке прочитал ему нечто вроде лекции: человек рожден для деятельности. А праздность до добра не доводит. Тоже как бы с намеком вышло.
— Ну, ты подкованный, — сказал Валентин. — Эрудит! А все-таки, скажи, скучно мы живем, а? Ни в театр, ни в кино. Я уж не говорю о танцах… Слушай, у тебя есть дукаты?
— Сколько тебе? — спросил Игорь, догадавшись, что брата интересуют наличные.
— Пять рупий.
Игорь дал ему пять рублей.
— Это на парикмахерскую, — пояснил Валентин, взъерошивая волосы на затылке. — Пока батя в самом деле под конвоем не повел. Сигареты тоже кончились. И хочу зажигалку купить… С первой получки верну.
— Да ладно, — отмахнулся Игорь.
Валентин поехал в гостиницу у вокзала, занял очередь в парикмахерскую. Он снова держался вежливо, даже изысканно. Сел в кресло перед большим зеркалом, начал пристально себя разглядывать.
— Пожалуйста, будьте добры, под польку, — очертив над головой круг, сказал он парикмахерше. — Под молодежную.
Девушка-парикмахерша с подсиненными глазами и длинными ресницами оценивающе оглядела его шевелюру.
— И не жалко?
— Снявши голову по волосам не плачут, — бесшабашно отозвался он.
— В институт поступаете?
— Вообще-то да, — не раздумывая, подтвердил Валентин. — А что, волосатых точно режут?
— Не знаю. Многие, как поступают, стригутся, — сказала она, и для разгона пощелкала ножницами у него над ухом.
— Да, почешешься. Поставят двойку, и докажи поди, что за длинные волосы! — резюмировал Валентин.
Он с болезненным любопытством смотрел в зеркало на свою торчащую из простыни голову, на опадавшие светлые волосы, и чем меньше у него оставалось волос, тем больше, оттопыренней казались уши, и рот сделался по-лягушечьи широким, и глаза навыкате, с ущемленным каким-то выражением.
— Одеколоном освежить?
— Да, пожалуйста…
