Нынче Вера Ивановна, как и сказал Матвей, пришла к его дому ровно через час. Он снимал отдельную комнату — занавесочки, цветы на окнах, двуспальная, с горкой подушек кровать и венские стулья. Матвей обрадовался ей — обнял, помог снять плащ, захлопотал с самоваром. Вера Ивановна ставила на стол чашки, сахарницу, вазу с печеньем, варенье. «Все как у заправского хозяина, — улыбаясь, думала она. — Обстоятельно, по-семейному…». Здесь она чувствовала себя легко и покойно. К участковому она сходила, книги в библиотеке отобрала и отправила с Воронковым домой — на сегодня, таким образом, с делами было покончено.
За самоваром они посидели недолго и говорили о пустяках. Вера Ивановна поделилась новостями — что у них в Фоминской Сашка-тракторист чуть избу соседскую трактором не своротил и что в правлении у них были дебаты — осушать Окуневое болото или воздержаться.
— Ваши пойменные луга могут посохнуть, — добавила она.
— Ну это вряд ли, — отозвался Матвей рассеянно.
Вообще он на этот раз выглядел озабоченным — суетился лишку, говорил шепотом: «А вдруг я ему… персона нон грата?» — далось на ум Вере Ивановне. Подойдя к окну, она хотела отдернуть занавеску — Матвей сказал, что не надо.
— Отчего же? — спросила она.
Народ здесь бесцеремонный. Заглянут, очень просто. Или зайдут — и не выпроводишь!..
Вышла она из Аношкина под вечер и скоро догнала старушку в долгополом пальто, в вязаной шали, концами пропущенной под мышками и завязанной на спине. В одной руке у нее был узелок, в другой длинный, выше ее самой, батожок. «Старенькая какая… бабушка-задворенка», — заглянув ей в лицо, умилилась Вера Ивановна. Приноровилась к ее шагам, спросила:
— Вы, бабушка, далеко ли?
— А в Фоминскую, милая.
— По пути нам, бабушка.
Старушка, с усилием поворачивая голову, пригляделась к ней.
— Ты, девонька, не Ивана ли Петровича будешь дочка?
— Да, бабушка. А вы к кому?
— Августа, племянница моя — знаешь, поди. Дочку замуж ладит выдавать, так проведать вот собралась.
— Как же, — сказала Вера Ивановна, — как же. А вы, бабушка, машину какую попутную подождали бы, ходят ведь к нам. Хоть бы до повертки.
— И-и, милая, пошто машина! Растрясет, что ни встать, ни сесть потом. А пешочком-то от столбика к столбику, от столбика к столбику — до потемок и дойдем, покой дорогой. Нонича потому и народ нервенный, что ходить отвыкли. Все торопятся, ездят, не то и летают, а нет бы пешочком пройтись лишний раз. Да не торопясь, чтобы умом-разумом пораскинуть — так ли живем?
Потом старушка полюбопытствовала, зачем была в Аношкине Вера Ивановна.
— За книгами приезжала. В библиотеке я работаю, — сказала Вера Ивановна.
— Книжками, значит, ведаешь. Хорошее дело, — говорила старушка. Шла она не скоро, припадая на одну ногу и отмеривая батожком шаги.
Вера Ивановна чувствовала себя так, словно маленькой сделалась, и ей хотелось взяться за бабушкину руку, идти с ней рядышком. А старушка, шажок за шажком одолевая дорогу, выговаривала свое, о нынешнем деревенском житье-бытье. Когда она упомянула о председателе, Вера Ивановна навострила уши. Мужик дельный и непьющий почти, да вот беда, сетовала бабуся, не испортился бы. С учительницей, бают, закрутил. И всего-то ей двадцать с чутком, рази порядок это! А у него семья. Жена недавно вот гостила, с детишками, двое у них. Вот она, без отца-матери, молодежь нынешняя, это девок касаемо, милая. А мужчине что, ему горюшка мало…
На лице Веры Ивановны дрогнуло некое подобие улыбки, сосны и ели вдруг как бы подались к дороге в неясном порыве и замерли сурово, неподвижно.
Она увидела камень у обочины, сказала старушке:
— Вы, бабушка, идите, я догоню. Ногу, что ли, натерла…
Старушка кивнула, и — дальше себе, меряя батожком дорогу, продолжая в том же тоне:
— Вот и молодые теперича, а силенки противу нас, прежних, не те. Мы, бывало, и за тридцать верст, и за сорок справлялись, и все пешочком, да с ношей…
Голос ее удалялся, затихал.
Вера Ивановна опустилась на шероховатый неровный камень, машинально начала растирать ногу ниже колена. Ложь, ложь во всем, везде! Недаром смутился Матвей, когда она в шутку сказала, что ночевать останется. Пересуды, дескать, пойдут… Да если сердца одним живут, разве о пересудах думают?! Эх, Матвей, Матвей!..
