На сцене поставили стол. За него сели, переговариваясь, Вера Ивановна и завфермой Дуся Амосова. Сбоку, где во время собраний ставили трибуну, был персональный стул для Ноговицына. Когда пришли Басков и участковый милиционер, клуб стал наполняться заметно быстрее. Человек пятьдесят набралось; рассаживались, переговариваясь, окликая друг дружку, мужики и парни в задних рядах курили.
На сцену в сопровождении Кононова поднялся Ноговицын и занял предназначенное ему место. Без фуражки, в солдатской гимнастерке под ватником, он был как будто только что с гауптвахты.
— Заседание товарищеского туда объявляется открытым, — сухо, официально сказала Вера Ивановна. И предоставила слово участковому инспектору милиции товарищу Сорокину.
Участковый Сорокин рассказал о случаях хулиганства и других правонарушениях на территории сельсовета и в районе, особое внимание заострил на том, что в борьбе с хулиганством и кражами важно шире привлекать общественность. После него Кононов изложил суть разбираемого дела, а точнее — зачитал составленный Сорокиным протокол, и тут по залу пошло оживление. Слово дали потерпевшей Осиповой.
— Там все верно-правильно описано! — начала она чуть не в крик, обращаясь не то к председателю, не то к участковому (они в одном ряду сидели). — Прошу оградить население! Хулиганов у нас развелось — лишку! Этак они, бабоньки, дай волю — всю деревню, погодите, разнесут!
Тут зашумели вовсю, послышались и возгласы одобрения. Утихомирив кое-как публику, Вера Ивановна предложила заслушать Ноговицына. Тот встал, развел руками с покаянным видом:
— Не знаю, как и вышло. Очень уж выражалась Дарья Софроновна. Так выражалась, что у трактора, верно, терпенье лопнуло! Ну и тормоза отказали. И дернулся он, и пошел… И пошел!
— Во, гляньте, бабоньки! И вы мужики, тоже, — уже ко всем односельчанам взывала Софрониха. — Он же придуривается! Он же измывается над одинокой женщиной… К прокурору пойду, если к порядку его не призовут!
— Ты давай, Ноговицын, настоящую причину наезда докладай! — подхватила со сцены Дуся Амосова, женщина тоже порядочно голосистая.
— Я остановился, ничего ей не говорю, — опять объяснялся с простоватым видом Ноговицын. — А она обзываться давай. Давай чесать меня… в хвост и в гриву!
— Не виноват он, Шурка-то! — крикнул ему в поддержку кто-то из дружков.
— Тут кого хошь коснись, нервы не выдержат!
— Может, попугать хотел, и заело!..
— Нет, просто уж так сошлось, — отмежевался от сочувствующих Ноговицын. — Рулевое отказало.
— А почему по деревне ехал?
Ноговицын ответил, что проверить трактор после ремонта хотел, и пообедать, дескать, заодно. Ну, тут его взяли в оборот и из зала.
— Это что за мода пошла: ногами дойти — шаг ступить, а все на машинах!
— Да по деревне! Да чтобы с треском!
— Они скоро в отхожее место на машине будут ездить!..
Хохот прокатился по залу, шум усилился.
Не нравилось Осипу Марковичу, как идет разбирательство. Выходить на сцену, выступать как положено никто не желал. Высказывались с мест, и слышалось такое, что никак не относилось к делу, — о том, чтобы выделять машину в город по выходным, обиды разные вспоминали. Зацепили и Еськина: «Почему молчит? Все ясно, что ли?»
— Хорошо, я скажу. Я отсюда, в виде справки, — раздался голос Ефима, и сам он поднялся в ряду. — Я скажу: цыплят по осени считают. Это к тому, что о механизаторах говорить самое время — осень. Хлеб убран, обмолочен? В сжатые сроки? Убран и обмолочен. Зябь поднята? Успешно. Работали механизаторы на совесть? Кто против? Нету! Все ясно? То-то. Материальная часть у нас в хорошем состоянии. Вышел грех у Ноговицына, так и на старуху бывает проруха…
В зале засмеялись.
— А дисциплина? Машины по левой гоняли?!
— Я к тому об этом, — будто не воспринимая реплик, говорил Еськин, — что Ноговицын механизатор исправный, и заслуживает полного снисхождения. Прошу учесть.
— Что вы его слушаете? У них круговая порука!
— Керосину бочку загнали?!
— Культиватор на опушке бросил кто?!
— Это вопросы провокационные и к существу дела не относятся, — сказал Еськин с достоинством и сел.
Шум усиливался.
— Пускай председатель!..
— Ему что, ему бы план! А на людей плевать!
— Тише! По порядку давайте. Кому слово?
В зале переговаривались, пересаживались. Кто надумывал курить, пробирались к выходу, в задние ряды, и оттуда едко наносило табачным дымком. Осипу Марковичу тоже захотелось пройти в задний ряд, покурить вволю… «Развели канитель», — подумал с неудовольствием он.
И встал, обернулся к залу.
Сделалось тише.
Он выдержал паузу, потом заговорил:
