— Ну, без него справимся. И вот что я хотел еще, о неперспективных наших деревнях. Может, не стоит с ними форсировать? Не стоит все под одну гребенку? А пока — подводу или трактор выделим, чтобы продукты первой необходимости туда завозить?
— Что-то ты без меня в консерватизм ударился, — заметила Ольга Игнатьевна. — То с мелиорацией отбой, то вот за уклад прежний цепляешься.
— Вот, сразу и ярлык навесила, готово дело, — с наигранной обидой проговорил он. — С мелиорацией я только поправку предложил, чтобы вместо болота низинные поля сперва осушить. Снизить уровень подпочвенной влаги. Ну и луга некоторые окультурить. — Ему теперь казалось, что именно так он говорил и приезжавшему мелиоратору Комарову, хотя на самом-то деле эти соображения пришли ему в голову позднее, после выхода с Кононовым на болото. — Не волнуйся, интересы земли будем блюсти. Так-то, матушка Ольга Игнатьевна.
Ольга Игнатьевна испытующе на него поглядела.
— Вижу, поскорее мне надо выбираться отсюда!
— Эх, Игнатьевна, — посуровев, сказал Осип Маркович с оттенком горечи. — Судили мы с тобой, рядили вот — а на носу отчетно-выборное. Прокатят меня на вороных: — и собирай пожитки!
Он не лукавил про себя: позади теперь председательский год. Пришелся ли он как председатель ко двору? Укрепился ли сам? Принял его народ по душе — или терпит по необходимости?..
Ольга Игнатьевна строго, по-учительски свела брови.
— Плохо ты нас еще знаешь, Осип Маркович. Не дадим тебя в обиду. Да и у кого поднялась бы рука против?! Нет, наш ты. И никуда от нас не денешься.
Он смягчился, глаза в сеточках морщин улыбчиво засветились.
— Усватала, ладно. Тогда у нас целая зима впереди, наругаемся вволю!.. А сейчас поеду я: свадьба там у нас сегодня. Такое событие, понимаешь! — озабоченно заключил он, и вышло так, что вроде бы похвастал.
Она засмеялась, крепче прижала к груди узелки с гостинцами и бумаги.
— Поезжай, поезжай, — напутствовала она, вставая. — Скоро мы и тебя женим!
— Что же, раз такое дело, — поддержал он шутку. — Вот выписывайся, и пойдешь сватать мне невесту.
— Сосватаем, будь уверен. Не отвертишься!
Он недоверчиво усмехнулся и, отступая к выходу, помахал ей на прощанье рукой.
Зима в сорок четвертом году началась суровая, сразу проявила свой нрав — и метелями-завирухами, и крутыми морозами. Летом и по осени я возил молоко на маслозавод, а теперь был на вольных работах: то нарядит бригадир съездить за сеном либо по дрова, а то и обойдет. За день я смелю на ручном жернове у соседей две-три горстки ржи или ячменя, поколю дров да воды притащу с колодца, снег от крыльца раскидаю, а к вечеру ставлю на шесток коптилку, миску с горохом, задвигаю в печь широкую доску и с книжкой залезаю в теплое печное нутро. Выбор книжек был невелик, большей частью учебники для восьмого класса, учиться в котором мне так и не пришлось. Прочитанные не однажды, они приелись, и я часто отвлекался, думал о своем будущем. Все надежды я возлагал на потом, когда, может быть, смогу учиться дальше — или в восьмом классе, или в техникум поступлю… Так тянулось до прихода матери; дальше был скудный ужин при свете той же коптилки, иногда ставили самовар…
Понятно, что при такой жизни событием был вызов в контору, к председателю. Это обеспокоило мать.
— Ты гляди там, Федотко, — наставляла она меня. — На лесозаготовки ехать некому. Скажи, тебе только четырнадцать годов, по закону не имеют права посылать!
Заявился я в контору не рано, когда уж совсем рассвело. Председатель, старичок наш Петр Петрович, поздоровался со мной кивком головы и продолжал писать, макая ручку в медную, с откинутой крышечкой чернильницу; временами он устремлял взор свой на дверь и вздыхал.
Ну, подумал я, мне не к спеху, могу подождать — пиши, старина. Заложив ногу на ногу, положив шапку на лавку, я вытащил кисет и начал свертывать цигарку… Он, отодвинув писанину, вынул свой кисет с бумагой и подвинул к краю стола:
— Закури моего, Федот Иванович.
Я был поражен величанием: обычно он называл нас «паря», «сударик» и редко уж когда по имени. А чтобы закурить угостил — этого не бывало! Ну, бумажка у него тоненькая, книжицей, не то что наша газетина, и в кисете не самосад, а фабричная махорка.
— Ты как думаешь дальше жить, Федот Иванович? — спросил он, подождав, пока я управился с самокруткой.
Я поделился своими намерениями: возможно, мол, в техникум поступлю; есть такая мечта — в геолого-разведочный. Он ничего на это не сказал, а взял мой кисет и засмолил самосаду. Покашлял, похвалил мой самосад — ядреный, дескать, вырос.
— Что у вас на огороде еще хорошо уродилось?
— Да ничего такого, — уклонился я, вспомнив тревоги матери. — Как и у всех. Табак разве что… и то одна грядка всего.
