— Нет, ты совершенно невозможна! — с изумлением покачал головой Егор. — Только что чуть не убила подругу, а теперь переживаешь, что та не сможет пойти на дискотеку?
Из своего угла многозначительно хмыкнул Борис Витальевич, и этот звук должен был, по-видимому, означать: "подожди, поживи с моё, тогда перестанешь удивляться женщинам!"
— Для неё это очень важно! — сердито заявила Гелька. — И она пойдёт на дискотеку! Только в своих штанах!
Егор странно хрюкнул, сделал вид, что закашлялся и отвернулся, пряча улыбку. Ангелина поняла, что сморозила жуткую глупость, поэтому рассердилась ещё больше.
— Я хочу домой! — заявила она, приподнимаясь. — Я уже хорошо себя чувствую!
— Лежать! — рявкнул на неё Полетаев. — С вашей терминаторской мощью и куриными мозгами, вас опасно пускать к людям! Кто знает, что вы ещё отмочите! Уж сутки я вас здесь продержу: и мне спокойнее, и окружающим безопаснее.
Гелька умоляюще взглянула на Егора, но тот, непреклонно покачав головой, похлопал её по руке и поднялся.
— Я пойду. Надо же проверить, что в моей комнате творится.
Борис Витальевич вышел вместе с ним, и сразу стало пусто и скучно.
Время в больнице тянется особым образом: дробится мозаичными осколками и замирает в попытке оттянуть неприятные человеческому организму моменты. Оно впечатывает в память болью мельчайшие детали, противоестественной нормальной человеческой жизни обстановки и отвратительные подробности экзекуции над собственным телом, как будто необходимые ему, чтобы жить.
В первые же пять минут Ангелина уже нестерпимо соскучилась и загрустила. Сейчас она рада была бы даже раздражённому Борису Витальевичу с его едкими репликами.
"Хорошо, что это всего на день", — утешала она себя, — "хорошо, что не делают уколов." Воображая себе Янкиного кавалера, нежно обнимающего подругу в медленном танце, она не заметила, как заснула.
Проснулась Гелька, как от толчка — стукнула приоткрытая форточка. Поднимался ветер. Чёрные, в свете уличных фонарей, ветви деревьев больничного парка шумно сражались за окном с его порывами, оставляя на стенах палаты свои мечущиеся тени.
Вдруг Ангелина замерла под одеялом и проснулась окончательно, неожиданно ощутив знакомое покалывание. Она искоса взглянула на молчаливый Солар, который Борис Витальевич приволок в её палату из своего кабинета. Нет, тут что-то другое. Никто не говорил ей, можно ли испытывать такие ощущения просто так, без чужого влияния, от каких-нибудь естественных причин — как головную боль при перемене погоды.
Она испуганно шарила глазами по углам тёмной комнаты из-под одеяла натянутого до носа. "Надо встать, включить свет, и всё станет понятно", — уговаривала она себя, но продолжала лежать, с дрожью выискивая глазами среди скользящих по стенам кружевных силуэтов ветвей, признаки присутствия чего-то инородного.
Спросить о странном явлении было некого: Борис Витальевич, закончив смену, ушёл домой, а его сменщик… Какая разница? Всё равно она не могла себя заставить вылезти из кровати. Казалось, враг притаился и ждёт, чтобы напасть, стоит ей только пошевелиться. Хотелось, как в детстве, спрятаться от своих страхов с головой под одеяло. Но ей нельзя двигаться — страшное где-то близко!
Но вот, когда ветер сделал секундную передышку, чтобы набраться сил и подуть ещё яростней, и тени, грозящих ему ветвей, перестали прыгать по стенам, она разглядела то, что искала — промежуток между двумя шкафами, напротив её кровати, был заполнен желтоватым свечением, поблёскивающим красными искорками. Оно казалось объёмным, в отличие от ровного плоского бледно-жёлтого отсвета фонарей на стенах.
Ангелина настроила полевое зрение и успела узнать своего единственного известного врага до того, как осознала, что выдала себя своим сканированием. Противник стремительно ринулся на неё, но ещё до того Гелька, падая с кровати, успела перейти в полевую форму и, избежав удара силовым импульсом, разнёсшего стеклянные дверцы шкафа, извернулась и выскользнула в открытую форточку.
Ветер рванул её и понёс сквозь хлещущие ветви деревьев куда-то в небо, клубящееся рваными клочьями облаков. Она не понимала, где верх, где низ, несомая, как лист, по осеннему небу. Самое ужасное, что Ангелина не могла ничего поделать — по-видимому, все её слабые силы ушли на то, чтобы преобразиться, и на борьбу со стихией их просто не осталось.
Хотя противнику в толчее мечущихся туч, ни за что было её не найти, страшно Гельке было до умопомрачения: в бесконечности небесного катаклизма она казалась крохотной песчинкой. Куда её занесёт, как она сможет преобразиться, что, если она, ослабев, не сможет даже идти?! И ещё одна мысль — всего кошмарнее — вдруг она нечаянно материализуется ещё в воздухе и будет падать с огромной высоты?! Если бы Ангелина сейчас была собой, то отчаянно вопила бы от ужаса, а так, только мысли, одна другой страшней, пронзали ей нутро. Как это отличалось от её вчерашнего восторженного полёта домой. Домой, домой! Забиться в тёплую постельку, в мамины ласковые объятия, под защиту родных стен! Господи! Спаси и помилуй!
