— Скажи, а могу ли я отдать своего старшего сына, его зовут Амфикл, тебе в науку? И сколько ты берешь за обучение?
— Разве ты не афинянин? Все в городе знают, что плату за уроки я не беру. Полагаю, продавать знания столь же бесстыдно и безнравственно, как женщине — торговать своим телом. Пусть послезавтра твой сын придет на Киносарг.[132]Тебе, наверное, ведомо, что тамошний гимнасион для метэков. Иногда я даю уроки на холме… О, боги! Ну-ка, друзья, сомкните свои ряды так, чтобы меня не было видно. Кажется, моя Ксантиппа пожаловала на агору, а я вовсе не хочу, чтобы она изорвала на мне последний гиматий. Вот так и постойте, а я убегаю…
«Еще бы, — подумал Сострат, наблюдая, как, прячась воришкой за толстыми стволами платанов, дает деру философ. — Твоей жене, Сократ, можно только посочувствовать. Не муженек, а одно мучение. В доме, поди, ломтя ячменной лепешки не отыщется».
Он постоял еще, размышляя, чем бы занять себя — настроение, немножко испорченное из-за того, что проницательный философ как бы заглянул в его душу, опять стало приподнятым. Итак, этот день он решил посвятить самому себе, но что, что, связанное с речью мудреца, царапнуло его мозг? О чем он тогда помыслил: да, дескать, неплохо было бы? Он поднатужился, и память услужливо вытолкнула: продажная женщина! Сократ не торгует своей мудростью, он не хочет уподобляться расчетливой, циничной потаскухе. Именно тогда у Сострата и проклюнулась мыслишка, что и впрямь неплохо бы поразвлечься с какой-нибудь юной красавицей. Именно с красавицей, а не измызганной пирейской диктериадой, чье лицо, дабы не пропало желание, надобно прикрыть куском непрозрачной ткани. Походами по диктерионам и порнейонам Сострат избалован не был — раньше у него вечно не хватало на это денег, а теперь, когда они появились, он по старой привычке жался: несколько раз побывав в Пирее, брал себе самых дешевых проституток. Никаких угрызений совести он при этом не испытывал — свободный афинянин не обязан отчитываться перед женой, где и с кем он проводит время. Дело Клитагоры — рожать и растить детей, беречь домашний очаг и свое честное имя. Прелюбодеяние — не для свободной женщины. Этот уличный уродец-философ наверняка бы и здесь узрел противоречие. Хотя кто его знает… Он волен умствовать как ему заблагорассудится, но вряд ли захочет, чтобы молодая Ксантиппа, у которой он под пятой, наставляла ему рога. Хвала богам, предки были суровы, но справедливы. Иначе бы не записали в законе: «Если мужчина застает жену свою прелюбодействующей, то он не может дальше жить с ней под страхом бесчестья. Женщина, застигнутая на месте преступления, лишается права входа в дом; если же она посмеет войти, то к ней можно безнаказанно применять всякое дурное обращение, кроме смерти».
Один из самых «веселых» домов в Афинах на мгновение ослепил Сострата: будто громадный павлин взмахнул перед ним своим роскошным хвостом — то в лучах послеполуденного солнца горела, переливалась, зазывно кричала плотная, непроницаемая оконная драпировка. На ближнем окне — пурпур напополам с золотом, на дальнем — небесная синька, рассекаемая охряными клиньями. А вывеска напоминала о том, что жизнь хороша, пока ты еще мужчина. Мощный фаллос, которым бы восхитился сам Геракл, смотрел в небо, как вставший свечой жеребец. Грубое, далекое от изысканности, но все-таки пиршество цвета, красок, бесстыдство оголенного символа аукнулось, отозвалось в Сострате страстным зовом плоти. Да, он был не стар, далеко еще не стар!.. И ему повезло, что пусть с опозданием, но он таки сумел открыть для себя золотоносную жилу, благодаря которой ему теперь доступно многое, в том числе и предстоящая утеха.
Рыхлая, явно не отказывающая себе в еде и питье хозяйка дома, по внешности скорее всего фессалийка, впилась цепким взглядом в посетителя, явно оценивая, не ошибся ли он адресом. Она отметила про себя, что тот одет вполне прилично, а чуткий нос ее уловил исходящий от мужчины запах весьма дорогих благовоний. Но этого еще недостаточно. Наметанным оком старая карга определила, что перед ней обыкновенный простолюдин, которому, в принципе, вход в ее заведение не заказан, лишь бы золотишко у него водилось. Но насчет этого гостя полной уверенности у нее не было.
— Хочешь выбрать какую-нибудь из моих девчонок? — с легкой хрипотцей, словно только что проснулась, спросила хозяйка. — Присмотрись — некоторые из них перед тобой.
