— И так, и не так. Я готов согласиться с Протагором, что «человек есть мера всех вещей, существующих, что они существуют, и несуществующих, что они не существуют». Кстати, каково твое имя, почтенный? Феопомп? А теперь послушай меня, уважаемый Феопомп. Я, Сократ, полагаю, что существует одна-единственная в своем роде истина. Это истина объективная. Тот, у кого хороший слух, различает клекот сидящего на вершине орла, а глухому от рождения птица кажется немой. А тот, кто не только глух, нем, но еще и слеп, вообще не подозревает о существовании Зевсовой птицы. Но разве это основание для того, чтобы утверждать — орла в природе не существует? Посмотри-ка, почтенный Феопомп, в небо. Не правда ли, у всех нас над головами дневное светило? Теперь представь, что Ойкумена взяла да осталась без людей. Взяли они да вымерли в одночасье. Неужели можно поверить, что и солнце тоже исчезнет? Нет, светило наше от людей не зависит, как не зависит и сама истина. Удел человека — стараться постигнуть ее. Моя мать, друзья, была повитухой. Может, мне это передалось по наследству, но я тоже хочу быть повивальной бабкой, которая принимает рождающуюся в мучениях истину… Что-то, однако, глотка моя пересыхает…
— Наверное, Сократ, ты вчера все-таки перебрал вина, — сказал похожий на моряка из Пирея молодец, у которого, кажется, белая морская соль проступала на обветренных, выдубленных и стужей, и зноем скулах.
— Хочешь показаться тем третьим, который, к счастью, вчера ночью в моем доме не присутствовал? — подмигнул Сократ. — И все же, кто-нибудь из вас поможет мне промочить горло? Я, кстати, не считаю, что самосское — самое плохое вино на свете. Хотя бы уже потому, что оно подешевле, чем то, которое пьют аристократы.
Почтенный Феопомп протянул «моряку» несколько мелких монет, и тот вскоре вернулся с кратером красного вина и двумя киликами.
— В какой пропорции прикажешь смешать, мудрейший Сократ?
— Пожалуй, выпью неразбавленное. Иногда мне приходит на ум: эти варвары не так уж не правы, предпочитая вливать в себя крепкое вино. На какое-то время мир кажется лучше, чем его задумали боги.
Мудрец жадно припал толстыми губами к краям килика — Сострат подумал, что вот с таким наслаждением утоляет жажду усталый измученный путник, наконец-то набредший в горах на студеный ручей. Из левого уголка рта вырвалась и потекла вниз, по рыжей волосатой груди, по основательно замызганному плащу красная струйка. Шумно выдохнув, Сократ обвел присутствующих весело заблестевшими глазами. На мгновение остановился на Сострате.
— А у тебя, дружище, глаза сикофанта. Или я ошибаюсь?
Сострат от этих неожиданных слов вздрогнул и не нашелся, что ответить. Остро, как нашкодившему мальцу, захотелось спрятаться за чужие спины, однако внимание от его персоны отвлек человек, род занятий которого определить было трудно:
— Скажи, Сократ, твоя объективная истина применима и к отношениям между людьми?
— Да, этот закон универсален. Может, ты желаешь, чтобы я порассуждал насчет номоса?[128]Тогда, боюсь, этого кратера нам покажется мало… Хорошо, у нас в Афинах, как любит говорить великий Перикл, народоправство. Все, как известно, решает экклесия, а стратегом может быть избран любой, независимо от того, высокого он или низкого происхождения. Так что изначально все афиняне равны между собой, не так ли? Вон тот кожемяка, видишь, который приволок сюда свои вонючие овечьи шкуры, завтра, если окажется семи пядей во лбу, вполне может занять место Олимпийца, верно?
— Сущая правда, — подтвердил неизвестный. — Если народ скажет — «Аксиос!»[129]
— Народ, к сожалению, часто слеп и глух, — пробормотал Сократ. — Но это я так, к слову. Значит, истина в том, что любой из граждан может заняться «царским делом» — именно так я называю искусство управлять. Увы, так кажется лишь на первый взгляд… Никогда, слышишь, дружище, никогда наш умница-кожемяка не взлетит столь высоко уже потому, что должность стратега у нас не оплачивается. За душой у кожемяки ни обола — от голода умрет и он, и его семья. Если, конечно, он не начнет брать взятки или воровать из казны. Хорош был миртовый венок[130]на голове того же Кимона, да что далеко ходить — и для Перикла, с которым я, между прочим, дружен, тоже. Они люди знатные, им по наследству достались богатые поместья. Стало быть, на самом деле, то бишь объективно, получается, что демократия у нас не для всех. Точь в точь как на агоре: тебе кричат «Купи! Купи!», и право такое у тебя есть, только вот монеты за щекой нет.[131]
Сократ лукаво посмотрел на собеседников — в его взгляде определенно читалось удовлетворение. Он поднес килик «моряку», который выступал в роли виночерпия:
— Тебе ведь тоже хочется промочить глотку.
— Что ж, Сократ, слушать тебя чрезвычайно интересно, — промолвил Феопомп, следя за тем, как ритмично двигается кадык поглощающего вино философа. — У тебя свой взгляд на номос, за который так ратовал Гераклит из Эфеса. Кстати, какого ты о нем мнения?
— Я читал его произведения. То, что я понял, разумное; думаю, что и то, что не понял, — тоже.
