Иногда — довольно часто — приходилось вместе с другими боуги помладше рассаживаться вокруг дряхлого Рундиля Вороний Голос или Шэги. Одна половина селения под Паакьярне называла Шэги Мудрейшей, вторая — сошедшей с ума («К чему слушать чокнутую, которая переселилась в историю? — удивлялся Агапи, сосед семьи Тима, зачем-то на старости лет отрастивший себе оленьи рога. — Надо жить в настоящем, а она ж ничего перед собой не видит, кроме битв, договоров и свадеб за тысячи лун до нас»). Тим ещё не решил до конца, к какой из враждующих партий приникнуть, но рассказы Шэги ему нравились. Больше того: они бывали поинтересней занятий с Рундилем — Тим ведь давно освоил и руны, и цифры, и обычные знаки для письма, умел читать лёгкие карты, знал наперечёт созвездия, худо-бедно мог объясниться с кентаврами и некоторыми из оборотней… Вот наречие русалок давалось ему похуже: их шипения, хрипы и плески крайне трудно воспроизвести, если не живёшь под водой и не дышишь жабрами.
А иногда, если делать было совсем нечего, Тим просто играл с мальчишками из селения. Самой любимой игрой у всех, кому хоть чуть-чуть перевалило за сто, в последнее время стала игра в тауриллиан и смертных людей из-за океана — в их войны, древние и последнюю, после которой тауриллиан окончательно ушли из Обетованного. Тим не был силён ни в драках, ни в стратегии, но и уступать не хотел. «Идём играть в конец мира, Тим!» — то и дело кричали ему приятели. Мать хмурилась (ей казалось, что это предвещает беду), но отец только смеялся.
Он всегда смеялся над её страхами. Напрасно или нет — Тим не знал.
…Так вот, Тим очень любил рассвет и этим утром решил встать пораньше. Несколько рассветов он пропустил: не так давно прошла ночь Сходки. Три раза в солнечный цикл все боуги восточного побережья ради Сходки покидали свои холмы — и тогда воздух пылал от плясок, песен и магии. Последняя Сходка состоялась не на Паакьярне и растянулась, как обычно, далеко за пределы одной ночи. Всего лишь седьмая Сходка, на которую Тим имел право пойти; раньше он был слишком мал, а детей туда не пускают. Так что это ещё не успело наскучить ему, но и в безумный восторг, как первые две, уже не приводило. После Сходок он сильно уставал и поэтому отсыпался по нескольку суток — какие уж тут встречи рассвета…
Но теперь период отсыпаний прошёл, а голова прекратила гудеть от нектарного хмеля. К встречам рассвета Тим относился серьёзно, считая их чем-то вроде обязанности. Друзья смеются над ним из-за этого — ну и пускай смеются.
Перед сном он заговорил большую монетку — из тех, которыми боуги торгуют с кентаврами, — и в положенный предрассветный час она нагрелась у него на груди. Почувствовав приятное тепло, Тим открыл глаза, зевнул и потянулся. Вставать лучше сразу: полежишь подольше — и на коже появится ожог. Самый надёжный способ проснуться.
Пахло, как обычно, смолой и хвоей: родители Тима ютились в большой сосне ещё с десятком семей за стенами. Пришлось смириться: места под Паакьярне не так уж много, не развернёшься. Тим, впрочем, не возражал. У него была своя комнатка, отгороженная от спальни родителей ширмой из пахучих иголок. Одеяло из мха он сам перекрасил в жёлтый. Любил этот цвет — как у солнца, пчёл и дикого мёда. И золота.
Наверное, это тоже странно для боуги — любить жёлтый больше зелёного… Ну да ладно.
Потянувшись, Тим повернулся на другой бок и положил горячую монетку на тумбочку. Тумбочкой служила гигантская божья коровка: прибилась к отцу ещё в юности, вот с тех пор он и держит её при себе. Еды, конечно, уходит прорва, зато ласковая.
— Доброе утро, Льёни, — прошептал Тим и погладил коровку по красно-чёрному боку. Та благодарно прижалась к его ладони. — Пора вставать.
Было, в самом деле, пора. Ночная темнота уже бледнела — медленно, будто в неё тонкой струйкой впускали молоко.
Молоко. Тим сглотнул слюну. Не попросить ли у матери к завтраку то, вкусное масло из праздничных запасов? В честь прошедшей сходки. Да и просто так — в честь чудесного дня, который явно намечается… Хотя она, наверное, не согласится: и так обещала малиновый пирог. С хрустящей корочкой, как Тим любит. Скажет — «это уже, между прочим, расточительство». Только отец и мог бы её уговорить.
Тим натянул штаны, рубашку и зелёную курточку; всё это, стоило пожелать, подлетело к нему из сундука в углу. Ополоснул лицо и руки в тазу из большой кувшинки и на цыпочках прокрался за ширму. Его ещё раз обдало смолисто-хвойным запахом — жаль, наслаждаться им уже некогда: скоро взойдёт солнце.
Мать ещё спала, подложив руку под щёку и свернувшись калачиком; её острое, чуть поросшее рыжим пушком ухо вздрагивало во сне. Отец лежал на спине, распахнув глаза, и беззвучно шевелил губами. Мелкие шишки кружились в воздухе над его лицом, время от времени складываясь в причудливые узоры — спираль, кружок, треугольник… Отец Тима никогда не спал. Просто однажды решил, что ему это не нужно: к чему тратить своё время, когда можно полежать и подумать, побродить по Паакьярне — а порой и повеселиться с друзьями?
