В нескольких шагах от наместника, на стене напротив, висела картина кезоррианского художника — схватка круторогих оленей. Сбоку от рамы, конечно, складками свисало бело-голубое знамя Альсунга с серебристым драконом — в резиденции такие были повсюду; куда же без вечного соседства искусства и политики… Судя по густоте чащи, вдохновлялся художник лесами Ти'арга, Дорелии или, в крайнем случае, холмистого Феорна. В молодости наместнику довелось повидать кипарисовые и оливковые рощи Кезорре; правда, он не был на севере этой страны, в верховьях Красной реки, но сомневался, что и там можно найти столь густые, тенистые заросли. Олени стояли на фоне моря зелёных мазков, упираясь в мох копытами на точёных ногах и угрожающе склонив головы. Их рога плотно переплелись. Художнику удалось передать и давление изящных черепов друг на друга, и напряжённые в борьбе мышцы животных: казалось, от рогов скоро посыплются искры.
Есть нечто кровожадное в том, что рядом с такой картиной поселился оборотень. Снежный барс. Всего раз Тэска принимал при наместнике звериный облик — но этого хватит надолго, очень надолго. Велдакир сникал и слабел, вспоминая густой мех в чёрных пятнах, и клыки, и тяжёлую мягкую поступь.
И глаза.
Приказать перевесить картину?…
Наместник потёр костяшкой пальца занывший лоб. Почему он так долго стоит здесь, в коридоре, и боится войти — кстати, не впервые? Почему тянет время?
Наверное, потому, что в комнате за дверью — сгусток темноты, холодного дикого колдовства. Не пациент и не тот, кого следует с умом использовать.
Совсем наоборот. Тот, от чьего присутствия каждая жилка вытягивается струной, а древнее человечье чутьё подсказывает: бежать. Нестись прочь, подворачивая ноги, перескакивая через препятствия, до надсадного колотья в сердце. Бежать, чего бы это ни стоило, так быстро, как только сумеешь. Ибо угроза — страшнее и больше, чем враги-люди, король Хавальд или старая хворь внутри.
Страшнее и больше смерти. Смерть естественна; наместник насмотрелся на неё в разных видах. Закончив Академию, он лечил больных, которые метались в жару; кожу которых покрывали язвы и гноящиеся болячки; сердца которых временами слабели, отказываясь стучать. Готовил травяные настойки, зелья и мази для старух с рассыпающимися костями, и для слепнущих стариков, и для девушек с нарушенным лунным циклом, и для кашляющих кровью портовых грузчиков из Хаэдрана. Потом он работал с королём Тоальвом, перечень болезней которого (без учёта обездвиженных ног) не умещался на одном листе бумаги. Потом, в сражениях Великой войны, зашил и обработал сотни ран — и сам не знал, сколько раз накладывал шины на сломанные руки и ноги, вправлял вывихи, исцелял ожоги от кипящего масла, подожжённых стрел и заклятий магов…
Наместник видел смерть и не боялся её. Он знал, что ему самому — при удачном стечении обстоятельств — осталось едва ли больше нескольких лет, и не бился из-за этого в панике.
Но Тэска не просто его пугал. Он словно сам был его страхом — явившимся под старость, впервые воплотившимся. Нечеловечески красивый юноша, который дерётся как зверь и любит наблюдать за людьми.
Которого невозможно понять. Тело и ум которого устроены не так, как у всех, с кем имел дело наместник.
Это по-прежнему не укладывалось — не могло уложиться — у него в голове.
Наместник Велдакир вздохнул и нажал на дверную ручку. Нужно напомнить себе, зачем он сюда пришёл.
По делу. Разумеется, только по делу. Обсудить гибель Нивгорта Элготи, больше ничего.
Дверь подалась легко: недавно наместник велел слугам смазать здесь петли, чтобы Тэску не раздражал скрип. Оборотень сидел с книгой в глубоком кресле у окна — таком глубоком, что его тонкая фигура тонула в полумраке. Вытянутые босые ноги покоились на столе, где уже выросла немаленькая стопа книг и свитков. Впрочем, всё это было аккуратно сложено; да и в целом в комнате царила идеальная, медицинская чистота.
Как любил наместник. Будто по заказу.
И ни единого клочка меха на ковре, — отметил он мысленно, с грустной усмешкой.
Потушенный камин. Скромный сундучок со сменой одежды (только одежды — броню Тэска не признавал). На крючьях над узкой кроватью — ножны с длинным мечом, две изогнутых миншийских сабли и богатая коллекция кинжалов и ножей. За каждой своей железкой оборотень тщательно ухаживал — точил и начищал лично; это наместник понял уже в первые дни. Жильё воина.
Книг, однако, тут было значительно больше, чем оружия.
Тэска и сидел с очередной книгой. Чёрно-белые пряди чёлки упали ему на лицо. Когда наместник вошёл, он не оторвался от чтения.
— Мне нужно поговорить с тобой.
— Слушаю.
