— И лес Эсаллар, где живут древесные драконы, — устало перебил Арунтай-Монт. — Всем ясно, толмач, почему ты так рвёшься туда. Но это не выход. Эсалтарре всегда отвергали союз с нами — отвергнут и впредь. Степь — дом нашего садалака, и мы обязаны отстоять его. Если не покажем себя, оборотни и грифы будут считать себя здесь хозяевами.
— Обойдутся, — высказался Гесис. Паретий-Тунт уже некоторое время язвительно улыбался — и наконец не выдержал:
— Моё дело — толковать звёзды и размышлять, чем я и буду заниматься. Всегда готов помочь тебе, вождь, но не мне решать вопросы о битвах и переходах… И всё же, полагаю, Круг скорее одобрит войну с Двуликими и грифами, чем идею кентавра, одержимого любовью к драконице.
Повисло молчание. Фарис-Энт закрыл глаза. В моменты, подобные этому, ему хотелось исчезнуть прочь из Обетованного. А ещё лучше — обладать хотя бы половиной силы Гесиса, ума Паретия или властности Арунтая.
Самый идеальный, недостижимо-прекрасный вариант — очутиться в лесу Эсаллар, рядом с Возлюбленной. Но этого ему не смогут дать никакие чары. А если бы могли… Иногда Фарису казалось, что за такой шанс он пошёл бы и на сделку с Хаосом.
— Мы остаёмся, — мрачно заключил Арунтай. — В крайнем случае — двинемся на юг, попробуем пробиться к Паакьярне и побережью… Гесис-Монт, возьми троих братьев и отправляйся с ними в разведку к Лесу. Паретий-Тунт, мне надо обсудить с тобой пророчества о Хаосе. Теперь по ночам вокруг стоянки будут выставлены дозорные с оружием. Фарис-Энт… — Арунтай помедлил, словно вдруг смягчившись. — Пусть твои раны затянутся как можно скорее. И, ради Порядка, не делай глупостей.
Шун-Ди снова плохо спал ночью, поэтому чувствовал себя вялым и утомлённым. В первые дни на борту сон всегда приходит неохотно; к этому он привык. И телу, и разуму трудно, покинув сушу, сполна осознать, что под конструкцией из досок и гвоздей нет ничего, кроме громад тёмной, ледяной, напитанной солью воды. Потом, постепенно, возвращается спокойствие: что-то внутри разжимается, одаривая приятным теплом — будто бы он хорошо, впустив в душу каждое слово, помолился Прародителю.
Дело было не в качке, не в ветре и не в скудной, сухой пище. В торговых рейдах — особенно после смерти опекуна — Шун-Ди угнетала именно эта ни на что не похожая, морская заброшенность. Ощущение, что ты один в Обетованном, маленький и жалкий, и никто, нигде не ждёт тебя, а вокруг — лишь синяя пустота.
Так было до путешествия на запад. Оказавшись вновь в Минши, Шун-Ди пока совершил только одно, особое плавание — с Лисом и Инеем, на «Русалке». Там, по понятным причинам, ему было не до анализа своих ощущений и страхов: даже не зная о том, что советники поручили Сар-Ту, и о храбром, великодушном выборе капитана, Шун-Ди исходил тревогой. Но с ним рядом был Лис, они вместе спасли от вельмож крылатого сына Рантаиваль — и в снах лучились светлые, умиротворённые краски.
Теперь всё иначе. С грустной улыбкой Шун-Ди вдруг понял, что часто повторяет этот надоевший мотив. По крайней мере, с тех пор, как они добрались до Кинбралана…
Он сидел в каюте Уны, которая, раздражённо кусая губы, в третий или четвёртый раз выводила на руке ряд символов. Шун-Ди не знал, что они означают — да и не хотел знать. Это удел магов и Отражений.
Знаки испускали слабое зеленоватое свечение, и зеркало на поясе Уны откликалось точно таким же. Однако ничего не менялось: порез от ножа Лиса не затянулся.
— Проклятье, — шепнула раскрасневшаяся Уна. Шун-Ди удивился (кто бы мог подумать, что она бывает такой несдержанной?), но не подал виду. — Это очень простое заклятие… У меня получалось лечить царапины. А однажды — ожог.
Выглядит так, словно она оправдывается. Шун-Ди растерялся. Он ведь не Лис и не лорд Ривэн, чтобы Уну всерьёз заботило его мнение.
— Я верю, — ободрил он, протянув девушке чистую повязку и баночку заживляющей мази из своих запасов. — Возможно, мешает что-то другое.
— Другое — то есть не моя бесталанность? — Уна взяла мазь, но на бледных щеках по-прежнему розовели пятна досады. Утро за утром она пыталась исцелить свой порез при помощи магии — и Шун-Ди видел череду её провалов. — Например?
— Что ж… — Шун-Ди потёр переносицу и взглянул на Инея — тот увлечённо играл с лентой Уны. В каюте дракончику было тесно, от скуки и возмущения он принимался биться о стены, пискляво рычать или выпускать клубы пара, так что хозяйке приходилось целыми днями гулять с ним по палубе. Шун-Ди не любил рассуждать о магии — как и вообще обо всём, в чём не разбирался, — но это подозрение у него назрело уже давно. — Это необычный порез. Часть магического обряда, плата за чары… Может быть, русалкам зачем-то нужно, чтобы он не затягивался. Русалкам или тем силам, что… подтолкнули их.
Смазывая запястье, Уна подняла глаза; Шун-Ди всё ещё беспокоила их тёмная синева.
И то, как Лис подвержен (сколько бы ни отрицал) её притяжению.
