Вороной подросток, опустившись наконец на все четыре копыта, смотрел на Шун-Ди сверху вниз и тяжело дышал. Колчан сполз ему на спину, и несколько стрел рассыпалось. Шун-Ди сознательно не оглядывался на Лиса и смотрел только кентавру в лицо. Загорелое, с жидкой бородкой. Почти его собственное лицо — и выражение, наверное, у него сейчас столь же идиотски растерянное.
— Что ты творишь, Лурий-Гонт?! — вскричал кто-то, и со стороны моря травяных навесов, трепещущих над степью на ветру, появился седой грузный кентавр. Он свирепо жестикулировал (под стать кезоррианцам, которых Шун-Ди так некстати вспомнил) и тыкал пальцем в стушевавшегося подростка. — О глупец с кривым путём Гирдиш! Этот лис не поднимал на тебя оружие!
Как он, кстати, понял, что Лис — именно лис?… Шун-Ди провёл рукой по лицу, и ладонь сразу стала влажной и липкой. От пота, а не от крови.
За собой он услышал шорох шагов по траве и догадался, что кто-то — Уна или лорд Ривэн — склонился над поверженным Лисом.
Не оборачиваться. Он не выдержит, если обернётся.
Сердце уже не колотилось — наоборот, сжималось и падало куда-то, еле-еле вынуждая себя сокращаться.
— Мы с восточного материка. Из Обетованного, — выговорил Шун-Ди, не сразу вспомнив нужные слова. За спиной старого кентавра, среди навесов, назревало движение: новые и новые копыта ступали по весенне светлой зелени. Лица, хвосты, загорелые шеи и локти… Ни женщин, ни детей (за исключением слишком вспыльчивого подростка) Шун-Ди не заметил. Навесы разбросались по равнине, насколько хватало глаз — от покатого холма в кипарисах, с которого они спустились, до леса на горизонте. Кое-где между ними виднелись кучи травы или сена, слабо обозначенные тропки и тёмные пятна кострищ. Стоянка выглядела новой. Неудивительно: здесь был только краешек степей Лэфлиенна — не их сердце. А значит, без иссушающего солнца, бесчисленных мелких цветов (хотя обилие нежно-лилового вереска уже ощущалось) и вездесущих мышей. Степь, конечно, но пока очень близкая к лесам и многоводной реке Мильдирмар, что течёт севернее. Совсем не то, что помнилось Шун-Ди по садалаку гордеца Метея-Монта. — Мы прибыли не как враги, но как послы и просители помощи.
Седые брови кентавра поползли вверх.
— И где же ты, пришелец с востока, выучил наше наречие?
— Метей-Монт, — обрубил немногословный светло-серый кентавр. У Шун-Ди заныли скулы; он нечасто жалел о том, что не силён телом, но сейчас такой момент наступил. Слишком уж отчётливо запомнилось, как этот здоровяк отступил, освобождая вороному дорогу к Лису… И отчего у него нет ни клинка, ни магии — только слова и деньги, которые в этой части мира полезны меньше ржавых железок? — Был уже. Королевства.
Старик прочистил горло. В его тёмных глазах, до этого удивлённых и укоризненных, возникло что-то вроде презрения. Ещё одна неприятно изумляющая деталь: раньше Шун-Ди казалось, что кентавры не способны на такие чувства к братьям по садалаку.
Он слышал, как за спиной Уна бормочет что-то над Лисом и как тревожно попискивает Иней. Не оборачиваться. Он не сможет перевести переговоры, если обернётся; и без того колени подкашиваются.
Только дыши, Лис. Пожалуйста. Умоляю. Просто дыши, как учит нас всех Прародитель. Иначе смысла не будет ни в чём, никогда.
— Кхм, Гесис-Монт, не сочти за грубость, но тебе бы не помешал второй цикл обучения ораторскому мастерству. Я ничего не понял.
Воин поскрёб в бугристом затылке.
— Ну, то есть…
— Думаю, не время сейчас это обсуждать, — стряхнув вместе последние крохи терпения, сказал Шун-Ди. — Моему другу требуется помощь.
— Я виноват, досточтимый Паретий-Тунт, — краснея, пробормотал юный Лурий. Извинялся он — без всяких потаённых замыслов — не перед раненым чужеземцем, а перед старцем, не одобрившим его поведение. Одно слово: кентавры. — Не сдержался. Просто они ведь, они…
Позади кто-то зашевелился.
— Скажи, что Лису нужен целитель, — замороженным голосом произнесла Уна. — Скажи это. Сейчас же. Он ранен в голову.
Нет, всё. Это уже слишком.
Шун-Ди покорно сказал всё старику по имени Паретий, а потом обернулся и бросился на колени, чтобы помочь Уне придержать голову Лиса. Она приложила к его виску платок, который уже пропитался кровью; голова Двуликого запрокидывалась, а глаза были плотно закрыты. На шее, над смуглой ключицей, наливался багровый синяк. Лис дышал, но часто и очень слабо.
— Лис, очнись, — на языке оборотней пробормотал Шун-Ди, чувствуя себя полным дураком. — Лис. Лис, слышишь? Посмотри на меня. Пожалуйста.
Его уже не волновало, что подумают Уна, притихший Тим, дорелиец и, тем более, кентавры. Паретий-Тунт отдавал кому-то распоряжения своим гулким голосом; слышался топот копыт. Солнце мягко светило среди облаков, а трава шелестела от ветра, как покрывало, полное зелёных колосков, тысячелистника и вереска. На вереск рядом с Лисом попали алые брызги. Ничего не существовало для Шун-Ди, кроме этого обескровленного, с обмякшими чертами лица; серьга в ухе Лиса теперь тоже стала красной и липкой, и его волосы, и…
