«Да ты философ, — удивилась Уна. Чьи-то копыта затемнили ей обзор справа, но через секунду пропали. — Но это неправда. Я знаю, например, что наместник Велдакир сильнее меня. Или король Дорелии. Или магия. Это нормально, и я не сказала бы, что боюсь».
Я ОБ ИНЫХ ВЕЩАХ. О ТЕХ, ЧТО В ТВОЁМ СЕРДЦЕ.
Уна привстала на локтях, чтобы заглянуть в раскосые янтари его глаз. Иней мирно зажмурился. По его крылу полз перебравшийся с травинки муравей.
О тех, что в сердце. Старая Шэги предрекла, что её предаст тот, кого она полюбит «больше жизни и больше поисков её смысла». Странная формулировка, но ужасающе подходящая.
Естественно, что Иней говорит и думает о Лисе — увы, естественно. Но Уна уже знала: оборотень — лишь часть общей картины, кусочек витража, крошечная деталь исполинского мраморного храма из тех, что, как поют менестрели, белеют в королевстве Кезорре. Наверное, днём они горячи от солнца, а ночами особенно тихи от обильных молитв. Уна слышала, что резьба и барельефы иногда покрывают их полностью, с крыши до фундамента — скульптурные портреты королей и Правителей, богов и богинь, древних магов верхом на драконах перемешиваются с барельефами в форме деревьев, овец и свиней, торговых сценок с участием кожевников, зеленщиков и стеклодувов. Немыслимо. Иногда части этих храмов покрыты мозаиками и позолотой, иногда, наоборот, аскетично просты. Есть храмы с куполами — белыми, синими, изумрудно-зелёными… Вот бы хоть раз увидеть. Единственный большой храм, на который ей довелось взглянуть, был храмом Льер в Академии — прекрасным, но не особенно старым и, может быть, из-за этого не потрясающим величием.
В общем, её храм был возведён не Лисом. И главное, центральное помещение этого храма — с алтарём, свечами и царящей там благоговейной тишиной — было посвящено другому богу. Безумному и, возможно, тёмному — как боги, правящие миром с ядовитыми деревьями из её сна. Тёмному, как тёрн и камни Кинбралана. Как смысл, который вечно манит и который не удаётся постичь. Как хриплые, повторяющие ритм волн речи русалок.
«Дело в лорде Альене, Иней. В моём отце. То есть… В основном в нём».
Иней грустно выдохнул через узкие ноздри, и облачко пара (слава небу, не раскалённого) коснулось её лица.
ЗНАЮ. НО И В ЛИСЕ ТОЖЕ. А ТЫ ОТРИЦАЕШЬ.
«Прости».
ПРОСТИ ТЫ СЕБЯ, УНА ТОУРИ. ТЫ НЕ ПРОЩАЕШЬ СЕБЕ ТО, ЧТО ЧУВСТВУЕШЬ, ДАЖЕ ЗДЕСЬ, В САМОМ ДИВНОМ МЕСТЕ НА СВЕТЕ. ТЫ СЧИТАЕШЬ ЛЮБОВЬ ХАОСОМ.
Уна попыталась улыбнуться. Вышло нечто жалкое, вроде нервно дёрнувшейся мышцы.
«А чем же ещё считать её? Сплошной Хаос, по-моему. Посмотри на лорда Ривэна, на Шун-Ди. На мою мать. Иногда мне кажется, что люди способны любить, только продавая души Хаосу без права вернуть их. А Лис… Лис вообще не умеет любить никого, кроме себя».
Иней не ответил — вдруг оторвал голову от её живота (Уна разочарованно вздохнула), встопорщил крылья и попятился. Трава за спиной Уны зашуршала; в поле зрения вторглись зелёная курточка и шапка рыжих волос. Тим дёргал её за рукав, со звонкими фразами показывая в сторону навесов; крошки творога прилипли к его веснушчатой щеке.
— Шун-Ди передал мне твои слова о кладе с оружием на востоке, — сказала Уна, поднимаясь и глядя в распахнутые глаза боуги. — Возможно, именно о нём мне однажды пришло видение… Во дворе одной гостиницы, под дубом. Нужно сообщить лорду Иггиту: думаю, это может ему пригодиться. Точнее, нам. Спасибо тебе. Знаю, что ты не понимаешь, но спасибо.
Тим ухмыльнулся, вытащил из кармана золотую монетку — одну из своих вечных спутниц в фокусах — и, неводомо как удерживая, покрутил на кончике пальца. Потом подул на неё, и монетка исчезла, описав с десяток мгновенных оборотов; в зеркале Уны, откликаясь на магию, тревожно заволновалось стекло. Тим с удвоенной силой потянул её за руку. Что ж, похоже, Шун-Ди закончил переговоры с Арунтаем-Монтом. Остаётся надеется, что он не рассердил кентавров своим миншийским красноречием и заступничеством за Лиса… И что пациентов под навесом целительницы не прибавилось.
Навес вожака не отличался от других ни размерами, ни материалом: то же диковинное, неустойчивое сооружение, напомнившее Уне смесь их походной палатки — щедрого подарка боуги, расшитого (само собой) бусинами и лентами — и прилавка с рынков Веентона, Академии или Хаэдрана. Четыре крепких сосновых шеста поддерживали сплетённое из трав полотнище, которое сверху закреплялось нехитрыми верёвочками — наверное, из овечьей шерсти. Как это непохоже на стремление людских властителей непременно выделиться… Даже наместник Велдакир, сколько бы слава о его лекарской скупости и скромной жизни ни разносилась по Обетованному, всё же построил себе более чем миловидную резиденцию.
Хотя это в людской природе. Не только король Хавальд, но и мастеровые и купцы Академии-столицы, вероятно, не поняли бы наместника, поселись он в обычном доме. В детстве Уну всерьёз озадачивал вопрос: почему крестьяне Делга и Роуви должны жить в тесных деревянных домишках, а они — в гигантском Кинбралане? Неужели семья Тоури раньше была такой многолюдной?
