— Ложь, — Тэска мгновенно и без единого звука — как тень — опять оказался рядом с постелью. — И ты сам знаешь, что это ложь.
— Да, — наместнику хотелось, чтобы Тэска обратился в барса — хотелось ещё раз, единственный раз, увидеть эту ненависть и непозволительную свободу. — Ложь.
— Тогда скажи это, — мягко приказал Двуликий. Руками он упирался в перину и шептал прямо в ухо Велдакиру. — Скажи сейчас, наместник. К чему тянуть?
Наместник безропотно, почти нежно, посмотрел в точёное бледное лицо.
— Ты прав. Есть ещё одна просьба. Просьба насчёт меня.
Ветер стих, и трава снисходительно прервала своё колыхание. Уна сидела в ней, окружённая зелёными стеблями и колосками, как часовыми, и наслаждалась короткой передышкой. Кажется, она никогда не видела такой высокой травы.
Разве что во снах.
Солнце уже не палило, как днём, и степь заливали мягкие сумерки — но небо всё равно осталось неправдоподобно синим, будто его жирно, в несколько слоёв, прокрасили лазурью. Так красиво и спокойно. Уне давно не было просто спокойно, и она с удивлением прислушивалась к себе, не доверяя новому ощущению.
Мимо, не глядя на неё, прошла троица кентавров: двое вороных и чалый, с песочным отливом, как у её Росинки. Хотя здесь сравнение с лошадью наверняка оскорбительно. Забавно.
Кентавры тихо беседовали на своём непроизносимом наречии; Уне казалось жутко нелогичным, что такие свободные существа, всю жизнь скачущие по открытым просторам, вкладывают мысли в резкие, шероховатые звуки и фразы, которые до утомительности долго тянутся. Может, это способ ненадолго остановиться — хотя бы так?…
С другой стороны, кентавры понравились ей. Понравились их медлительная поступь, основательность и серьёзность, ненавязчивое гостеприимство, так не похожее на бесконечные игры боуги. Им хотелось доверять, как мудрецам; с такой же гордой осанкой вышагивали иногда профессора в Академии-столице — их синие мантии маленькая Уна замечала издалека. Позже профессор Белми разочаровал её: мечта об Академии, навсегда недоступной для неё из-за самой глупой и самой упрямо-неизменной причины в мире — пола, — растаяла, оказавшись яркой пустышкой. Выяснилось, что профессора тоже бывают заносчивыми, ограниченными и даже не особенно умными людьми. Что они — возмутительно — могут вытягивать из чужих кошельков деньги, почти не готовясь к занятиям и вовсе не обожая науку. Это долго не укладывалось у Уны в голове — лет, по крайней мере, до четырнадцати.
С кентаврами было иначе. Мудрость здесь почиталась; астрономы, историки и переводчики уважались (по-своему, конечно) сильнее воинов. Мудрость не дополняла жизнь, а оставалась её естественной частью — ступенью к свободе, которой на этой стоянке было пропитано всё. Всё, вплоть до мальчика (жеребёнка?), который днём завёл разговор с Тимом, а потом просто так, не задумываясь и не спрашивая разрешения у взрослых, принёс ему и Уне глиняную плошку с творогом. Творог был облит диким лесным мёдом — скорее горьким, чем сладким, — но почему-то оказался не менее вкусным, чем лакомства боуги. После жеребёнок ускакал прочь и, наверное, вскоре забыл о странных чужаках — его вела спонтанная, лихая радость жизни.
Кентавры вообще, кажется, радуются красоте и магии Лэфлиенна больше и искреннее, чем Лис. Не рвутся на восток и не живут в вечном напряжении на грани с истерикой. Этому раненому следовало бы у них поучиться.
Как и мне самой, собственно.
Случай с Лисом совершенно выбил Уну из колеи. Она всего лишь ждала (уже, наверное, пару часов), пока Шун-Ди закончит переговоры с вождём садалака и позовёт её под его навес. Слушала топот копыт, вдыхала запах травы и смотрела в безмятежное, как зеркало (но не зеркало Отражений, разумеется), небо. Казалось бы — расслабиться, и всё; но до конца не получалось. Страх, пережитый в те несколько минут, выпил до дна её силы; Уну недавно перестало трясти.
Она не думала, что так сильно, до бессмысленной паники, боится за Лиса. Что так сильно привязалась к нему.
Почему бы ей, впрочем, не привязаться к нему? Он, конечно, хам и самовлюблённый лицемер, но он привёз ей Инея, и помогает искать лорда Альена, и проделал с ней долгий путь…
Нет, не то.
Уна смотрела на пчелу, кружащую над белой головкой тысячелистника, и тщетно пыталась в себе разобраться.
Боялась бы она так же за Шун-Ди? За Индрис? За лорда Ривэна?
Она вспомнила об ужасе на тракте — когда дядя Горо тоже лежал на земле, тоже окровавленный. Но вспомнила, увы, только потом. В те секунды был только Лис и чёрные копыта, терзавшие его тело. И струйка крови на его виске.
Та самая струйка, на которую после, под навесом кентавра-целительницы, обезумевшим взглядом смотрел Шун-Ди.
В общем, дело явно не в ассоциациях. Тогда в чём? Может ли кто-то стать настолько важным за то жалкое время, что они с Лисом знакомы? Голос изнутри подсказывал Уне: может. Может и быстрее. Хоть за пару дней. Так уж глупо устроены люди.
Но есть одна немаловажная деталь: Лис не человек.
НЕ ГРУСТИ.
