Уна подняла голову. Иней кружил над ней — не очень высоко, — распластав по воздуху серебристые крылья. Он почти не взмахивал ими — ложился и парил, как чайка. Её прекрасный Иней. Лучшее в Обетованном утешение.
«Я не грущу. Просто размышляю».
НЕТ. ТЫ ГРУСТИШЬ.
Иней повёл хвостом, наклонил корпус вперёд (шея, наоборот, изогнулась и приподнялась — плавно, как тетива серебристого лука) и начал снижаться. Между его когтями Уна разглядела клочки серой шерсти: степной мыши недавно не повезло. Ему явно больше нравится охотиться здесь, чем жевать жёсткое вяленое или сушёное мясо. Ещё бы: азарт погони, соколиного выглядывания жертвы с высоты.
Кентавры реагировали на Инея мягче, чем боуги. По крайней мере, в похищении — если верить переводам Шун-Ди — её пока никто не обвинил. Здесь на дракона смотрели с почтением, без скидки на возраст (будто бы он уже был размером с гору, а не со среднюю гончую), и не пытались общаться с ним. Может быть, боязливое уважение к драконам у кентавров воспитывают с детства? Надо было спросить у того жеребёнка.
Исключение, однако, тоже обнаружилось: молодой кентавр-переводчик, почему-то покрытый свежими шрамами, сиял от счастья, когда Уна единственный раз позволила ему коснуться Инея (тот был не в восторге, но милостиво разрешил погладить себя по спине, возле гребней). У переводчика были светло-карие, очень блестящие глаза — грустные, как у Шун-Ди, хотя не такие потухшие. Если бы не эти глаза и повязки, он бы мало чем выделялся среди десятков гнедых собратьев по садалаку. Но Инеем любовался, как знаток; Уна долго ругала себя за то, что в первую очередь в голову к ней приходят сравнения с выбором лошади на ярмарке: помнилось, как дядя Горо и его друзья щупали жеребятам ноги, заглядывали в зубы, похлопывали по крупу. Говорил переводчик застенчиво и взахлёб, как мальчик; быстро ушёл, чтобы не мешать им решать свои дела, а Лису поправляться.
Почему-то Уне казалось, что он болен или влюблён.
Иней сел рядом с Уной (трава прильнула к земле от поднятого им вихря), сложил крылья и ткнулся мордой ей в бок. Первое проявление нежности с тех пор, как они вышли из-под холма Паакьярне. Наверное, радуется, что они (хотя бы относительно) наедине — ближайший ряд навесов был шагах в двадцати, и они пустовали. Большинство кентавров паслись в центре стоянки, прогуливались, беседуя, или возились с жеребятами. Уна видела, как группа женщин под охраной двух лучников удалилась в темневший на западе лес — должно быть, для сбора ягод или орехов. Чуть позже пожилой кентавр-пастух пригнал с севера небольшую отару овец, которые весь день, видимо, наслаждались травой в стороне от стоянки. Было и так очевидно, что кентавры не едят мяса, но дотошный Шун-Ди зачем-то сообщил это ещё раз. Вероятно, овец здесь держат только для шерсти и молока.
«Я не грущу, Иней, правда. Волнуюсь из-за переговоров, вот и всё. И из-за того, что Шун-Ди не дал мне сразу в них участвовать. Он, конечно, лучше знает, что и как говорить им, но все просьбы мои, и ответственность тоже».
Вертикальные зрачки дракончика сузились.
ТЫ НЕ ИЗ-ЗА ЭТОГО ВОЛНУЕШЬСЯ.
Уна вздохнула. Начинало темнеть, и над навесами поднимался дымок первых костров: их разведением, как и приготовлением пищи, мужчины и женщины занимались наравне. Днём на глазах Уны пятнистый кентавр плёл корзину, а женщина у его навеса — наверное, жена — вычёсывала толстую безмятежную овцу. Идеальная жизнь. Идеальное общество.
Жаль, что не для неё. Она бы повосхищалась круглобокими овцами пару дней, а потом повесилась на первом попавшемся дереве…
Глупости. Мрачная и глупая мысль.
«А из-за чего, по-твоему?»
ИЗ-ЗА ЛИСА. ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ОН РАНЕН СЕРЬЁЗНЕЕ, ЧЕМ ХОЧЕТ ПОКАЗАТЬ, — Иней куснул её за пояс из мягкой кожи. — И ЧТО ТЫ ТОЖЕ РАНЕНА СЕРЬЁЗНЕЕ.
«Я не ранена».
ТЫ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЁМ Я.
Уна скрестила руки на груди, решив выстоять до конца.
«Нет, не понимаю».
Я ВИЖУ ТЕБЯ ИЗНУТРИ, — в гремяще-серебряном голосе у неё в голове послышалась усмешка. Уне померещилось, что Иней на самом деле лукаво улыбается. Она понадеялась, что это игра света. — ЧЕРЕЗ ЭТО, — он осторожно ткнул носом её зеркало. — И ЧЕРЕЗ ТЕБЯ САМУ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ МЕНЯ ОБМАНЫВАТЬ.
«Я и не пытаюсь».
ПЫТАЕШЬСЯ.
Надо же — и их разговоры, оказывается, могут переходить в обычные перепалки. Уна хмыкнула, вытянула ноги и легла. Усталая спина блаженно расслабилась на травяном ложе. Иней, после недолгого колебания, водрузил голову к ней на живот. Идиллия.
Интересно, что сказала бы мать, если бы видела их сейчас? На траве в степи (на грязной траве), под вечереющим небом Лэфлиенна?…
Уна не знала, что она сказала бы. Похоже, это хорошо и правильно — совершать иногда безумные поступки.
«Ну и в чём же, по-твоему, моя «рана»?»
В горле Инея родилось мягкое урчание.
НЕКОТОРЫЕ ВЕЩИ В ОБЕТОВАННОМ СИЛЬНЕЕ ТЕБЯ И ОТ ТЕБЯ НЕ ЗАВИСЯТ. ТЫ ИХ БОИШЬСЯ. ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ИМИ УПРАВЛЯТЬ.
