Закатный золотисто-розовый свет заливал берега; крутые и каменистые, они обрывались прямо в воду. Желтоватую песчаниковую почву покрывали широкие мазки зелени — бледной там, где была трава, и тёмной — где вытянулись, будто воины перед боем, кипарисы. Берега сходили к океану волной: побережье то выгибалось в воду, то возвращалось назад, и, когда Шун-Ди видел с высоты пенистую границу воды и суши, ему иногда мерещилось, что эта граница — мираж, иллюзия, что они идут по отвердевшей воде.
Этим вечером океан был особенно, пугающе бескрайним: громоздился везде, докуда дотягивался тонущий взгляд — тонущий, потому что не за что было зацепиться в этой розово-золотой глади, — и прижимался к небу на горизонте. Дрожащее пятно солнца почти опустилось в воду и отдавало океану последние лучи. Неизбывная тишина снисходила на душу от этого вида — вместе с неизбывной печалью.
Запах диких ягод — наверное, ежевики — ударил в нос, и Шун-Ди понял, что опять, забывшись, открыл флакон с зельем са'атхэ. Искристая фиолетовая жидкость пока оставалась нетронутой, но он не знал, надолго ли ещё хватит его стойкости. Со стойкостью у Шун-Ди всегда было плохо.
— Пахнет колдовством, брат по долгу? — спросил Фарис-Энт. Он шёл рядом, негромко переступая копытами, и тоже смотрел на океан. «Братом по долгу» он величал Шун-Ди с первого дня пути — почему-то вбил себе в голову, что чужак с запада, как и он, живёт переводами. Шун-Ди попытался объяснить, что он вовсе не толмач, а торговец, но Фарис, естественно, не придал этому значения. Кентавры вообще редко придают значение вещам, столь далёким от сущностного — вроде торговли или статуса, данного кому-то чужим, не имеющим отношения к садалаку обществом. — Ты часто достаёшь это зелье, но не сделал ни одного глотка. Что тебя останавливает?
— Ты даже не знаешь, как оно действует, — сказал Шун-Ди, с усилием отворачиваясь от океана и пряча флакон в карман. Солнце на миг скрылось за изящным кипарисом. — Так зачем спрашиваешь?
Фарис-Энт улыбнулся с выражением непостижимым, как у всех кентавров.
— Думаю, магия служит, чтобы восполнять недостачу чего-нибудь или, наоборот, убирать лишнее. В тебе много робости и мало решимости, брат по долгу. Может, это зелье должно сделать тебя храбрее?
Шун-Ди взглянул на тонкие гнедые ноги Фариса, с чуткой осторожностью ступавшие по камням. Во время прошлого визита в Лэфлиенн он уже понял, насколько умны кентавры, но проницательность именно этого иногда просто пугала.
— Может, и так. Надеюсь, досточтимый Фарис-Энт не хотел назвать меня трусом?
Кентавр со вздохом покачал головой.
— Ты во всём изыскиваешь оскорбления и обидные намёки, брат по долгу. Это тоже знак излишней робости.
Уна шла впереди, с лордом Ривэном, и изредка перебрасывалась с ним одной-другой бессодержательной фразой. Ещё дальше, перед ними, бежал Лис — в зверином облике, каждой шерстинкой отражающий солнце. Незримый барьер был пройден: Лис уже превращался в присутствии Уны, так что теперь, не стесняясь, обращался в зверя при всех. Несмотря на заботливое лечение Нгуин-Кель, он всё ещё прихрамывал, а рёбра и лапу стягивали тугие повязки; семенящий бок о бок с ним Тим время от времени гладил роскошный мех — и почему-то не встречал возражений. Даже белый «воротник» на груди Лиса беспрепятственно трепал своими перепончатыми пальчиками, вызывая приступы глухой зависти в Шун-Ди.
— И для чего же, по-твоему, мне не хватает решимости? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. Кентавр ответил так, как он и предполагал:
— Это дело только твоё, и у меня нет права знать. У всякого свой Гирдиш, — Фарис помолчал и добавил: — Но если ты позволяешь мне поделиться впечатлением… Когда есть что сказать, всегда лучше сказать, чем терпеть, нося в себе боль и растерянность. Я и сам в это раньше не верил, но меня научила Возлюбленная. Она очень искренняя.
Возлюбленная? Необычно. Насколько знал Шун-Ди, кентавры сразу выбирали себе жену — причём обычно на всю жизнь. Процесс выбора был долог и мог тянуться годами, но затем женщина просто переходила жить под навес мужчины, без каких-либо обрядов и формальностей. До этого называть её «Возлюбленной» было, скорее всего, слегка неуважительно.
В садалаке он не заметил, что у Фариса-Энта есть жена. Она бы наверняка вышла его проводить… Что-то здесь не сходится.
Но Шун-Ди, как и Фарис, не хотел лезть в чужие дела. Возможно, это и сблизило их — помимо переводов.
— Спасибо за совет, Фарис-Энт. Я учту.
И он снова отвернулся к розово-золотой, волнистой глади океана.
Может быть, не придётся пользоваться зельем. Может быть (если бы!), Лис сам наконец-то захочет поговорить с ним — до того, как они придут к древесным драконам и узнают, как вернуть отца Уны.
Лёгкие редкие облака на горизонте собирались в дымку, сумеречную завесу, казавшуюся входом в другой мир.
