— Да, — лорд Ривэн вздохнул. — Тааль. Запутанная была история. Насколько я знаю, тауриллиан специально ради того обряда превратили её в человека — по крайней мере, внешне. Но наверняка я знаю не всё.
— И она умерла.
— Да, — лорд Ривэн поднял голову: небо над лесом из густо-фиолетового медленно становилось чёрным, покрываясь частыми мурашками звёзд. Сегодняшняя ночь будет раздольем для Тунтов-звездочётов из садалака. — Умерла. И, если верить медведице, именно это помогло Альену… Вот я и говорю — не нравится мне эта идея с обрядом.
Не нравится — но ведь он так мечтает вернуть его… Порой Фариса поражала убеждённость этого знатного человека в том, что Повелитель жив и обязательно вернётся. Даже Уна не была так уверена. Однажды Фарис решился на ужасную для любого кентавра бестактность — через Шун-Ди спросил лорда: почему? Почему он совершенно не сомневается в том, что Повелитель выжил в странствиях по чужим мирам (ведь не каждое тело и не каждое сознание выдержит такое), и особенно — в том, что его всё ещё волнует судьба родного королевства?
— Потому что легенды не умирают, Фарис-Энт, — ответил тот с диковатой — немного обречённой — улыбкой. — Легенды не умирают.
Дерево Дииль, напоминающее иву, росло вплотную к одной из стен, и его висячие ветви косами сползали внутрь храма — будто стыдливо прикрывали фрески и выразительную резьбу. Кончик одной из «кос» теперь почти касался затылка Уны, и периодически она сердито отмахивалась.
— Мне тоже. Драконы постоянно говорили о жертве.
— А Вы чего хотели, миледи? Милого детского праздника? — ухмыльнулся Лис. Статуя русалок привлекла и его внимание, причём разглядывал он её куда более беззастенчиво — явно желая рассердить Уну. — Любая весомая магия требует жертвы: главные силы Мироздания основаны на крови и требуют её. Во мне теплилась надежда, что Вы поняли это ещё в гавани Хаэдрана.
— Уна должна была порезать себе руку, чтобы чары явили нам корабль, — объяснил Шун-Ди недоумевающему Фарису.
Ах вот что. Магия крови. Снова Хаос — за этой девушкой так и тянется его плотный шлейф… Всё же правильно ли он поступил, приведя её сюда? Не свернул ли на торную тропу со своего пути Гирдиш?
И вдруг другая, ужасная мысль пронеслась в нём — точнее, сжимающее сердце предчувствие. Чья жертва имелась в виду? Бергарот тоже говорила (рычала) о жертве — а духи редко ошибаются, даже когда рассуждают о будущем.
Он не успел задать этот вопрос: в листве у храма раздался знакомый звук — тугие хлопки кожистых крыльев. Зелёных, как летняя степная трава. Светящийся огонёк, сотворённый Уной, на этот раз тоже был зелёным — кусочком леса, воспарившим над нескромными творениями тауриллиан. Над теми творениями, что так ярко и настойчиво — спустя столько веков — твердили: мы здесь жили, это по-прежнему наша земля, и не бывать иному.
Драконы появлялись один за другим: кто-то влетал в храм сверху, через отсутствующую крышу, кто-то снижался и гибко проскальзывал между колонн. В сумерках их чешуя, испещрённая мхом, травой и полосками коры, казалась почти чёрной. Иногда Фарис узнавал знакомых — ведь лица Эсалтарре так же неповторимы, как лица других смертных: вон тот брат Йарлионн как-то раз единственным ударом лапы убил при нём оленя, а вон та сестра с золотистой полосой на боку иногда удостаивала вниманием его переводы… Фарис не мог назвать их по именам: для дракона доверить своё истинное имя — значит поделиться сокровенным, в каком-то смысле — подарить другому толику власти над собой.
Он помнил тот день, когда голос Возлюбленной в его мыслях произнёс: Йарлионн. Мягкий свет — благоговение, слитое с желанием — снизошёл тогда на его душу, и пустил корни, и остался в ней навсегда. Уже тогда Фарис знал, что в его жизни не произойдёт ничего важнее и удивительнее этой любви — и ничего больнее. Что она выпьет его без остатка.
Странно, но в тот день (это помнилось отчётливо) Фарис как-то не задумывался о том, что полюбил драконицу. Возлюбленная была Возлюбленной, Йарлионн: он видел её суть, а не чешую, крылья и когти. Впрочем, чешуя, крылья и когти тоже были прекрасны — потому, что облекали живой формой суть… Жаль, что садалак не разделяет его мнения.
Эсалтарре снижались, складывали крылья, подобно огромным бабочкам, и замирали у стен — кто сидя, кто лёжа, скрестив лапы; кто-то оплёл хвостом статую русалок, кто-то пытался вжаться в нишу, тесня боками расшатанные камни. По полу — в щелях между розово-желтоватыми плитками пробивалась трава — защёлкали хвосты; образуя круг, драконы всё больше теснили гостей к центру храма — и Уна, вынужденная стоять между лордом Ривэном и Лисом, почти касаясь их плечами, явно не была от этого в восторге. Иней чинно сидел у её ног: похоже, его тоже утомили долгие переговоры.
Фарис не ощущал присутствия Возлюбленной, не находил её, вглядываясь в вытянутые чешуйчатые лица, полоски ноздрей, светящиеся в темноте глаза Эсалтарре. Они были со всех сторон, источая запах леса и магии — но он не чувствовал среди них того единственного в мире аромата, близостью к которому наконец-то упился сегодня.
Где же она?…
