Бросок был сделан с силой, которой Нитлот не подозревал в Гэрхо — с силой гнева и боли, что приходит из ниоткуда и быстро покидает тело. Вот как: значит, и его уже опьянила война. Не стоило брать его сюда, не стоило вообще так рано знакомить с беззеркальными — с их грубыми, противоречивыми страстями. Всё дело в упрямстве Индрис: не хотела подольше оставить сына в Долине, рвалась показать ему «настоящую жизнь». Вот и показала.
Нож вонзился в бедро. С воплем, похожим на рычание, альсунгец опустил топор и согнулся, оседая; с дюжину белесых кос закрыли ему лицо. Он явно не хуже Нитлота знал: если вытащить нож, кровь захлещет жадным фонтаном.
Увидев товарища, который стоял в снегу на одном колене и осыпал ругательствами нож, два мечника преобразились. Волчьей выдержки как не бывало. Оба кинулись вперёд — но не к Индрис, а мимо красного свечения, к Нитлоту и Гэрхо. Время замедлилось; Нитлот слышал, как сердце отсчитывает секунды.
— Беги, — велел он, отталкивая Гэрхо, и наспех сотворил щит. Морозный воздух задрожал и сгустился, отвечая на призыв магии, и альсунгцы натолкнулись на невидимую границу. Один с остервенением рубанул по ней мечом; Нитлот напрягся и укрепил щит, но чувствовал, что усталость и паника не дадут ему долго удерживать чары. Гэрхо стоял, растерянно хлопал глазами и, видимо, пытался понять, что за страшная сила заставила его бросить нож. Слава Порядку, хоть это он поймёт не скоро — сначала надо повзрослеть. — Беги, я сказал!
— Но…
— Вон отсюда. В деревню. Я приказываю.
Он посмотрел на Гэрхо, мысленно умоляя, чтобы полуравнодушная суровость вышла достаточно убедительной. Взгляд Старшего. Нитлот долго учился смотреть так же, как смотрел прежний Старший в минуты недовольства. Внушительных результатов, впрочем, не достиг.
Странно, но на этот раз сработало. Гэрхо как-то поник, стушевался и, кивнув, скрылся за елями. На мать он не оглянулся.
Альсунгцы то бессмысленно врубались мечами в щит, то пробегали вдоль него — не больше шести шагов, — надеясь найти зазор между ним и заклятием Индрис. Та уже сдвинула свою пентаграмму влево, чтобы их защита сомкнулась. Индрис по-прежнему выглядела бодро-игривой — стояла, ухмыляясь и красиво откинув голову, — но Нитлот знал, как ей трудно. Каждый миг чар вроде Взрыва вытягивает столько сил, что итог подобен многодневному бою. Сам он в юности проспал почти сутки после того, как впервые опробовал схожее заклятие. Проспал тяжёлым, пустым сном, от которого трудно очнуться — а когда очнёшься, мир будет казаться донельзя мерзким.
Выстоят ли они до тех пор, пока Гэрхо приведёт подмогу? Приведёт ли он её — если учесть, что тут нужны не маги, а именно беззеркальные с их оружием?
Начинали тупо ныть виски и затылок; становилось сложнее стоять. Нитлот обречённо смотрел, как неторопливо истончается щит, как альсунгец с ножом ползёт к дереву, чтобы сесть, а его товарищи, точно сквозь решётку клетки, пытаются дотянуться до колдуна в балахоне… Взгляд скользнул вверх — к шапкам снега на елях.
К шапкам?…
— Индрис, — выдавил Нитлот, вспоминая нужные символы. — Если можешь, расширь пентаграмму. Я убираю щит.
— Ты спятил? — ласково осведомилась она.
— Это необходимо. Пожалуйста.
Индрис не ответила, но граница пентаграммы вспыхнула ярче. Нитлот благодарно прикрыл глаза.
Спасибо, что доверяешь мне.
Снег искрился под нахальным кусачим солнцем — так же беззаботно, как в деревне; тёмная зелень хвои под ним была еле видна. Нитлот мысленно провёл завершающую черту под заклятием щита и усилием воли свернул его — будто скатал в клубок. В тот же миг пентаграмма Индрис распахнулась шире, как огромная роза, залив алым светом ещё несколько елей и часть тропы; красная змея границы почти коснулась сапога одного из мечников. Альсунгцы заслонили глаза ладонями в толстых перчатках.
Нитлот ждал именно этого момента — когда они растеряются. Простым заклятием, которое ученики в Долине осваивают в первый же месяц — для сдвигания и подъёма предметов в разных бытовых целях — он несколько раз «толкнул» разлапистую ёлку над альсунгцами. Нижние и верхние ветви, макушку, у самых корней… Ненадолго ему показалось, что дерево возмущено (может быть, и в этих лесах ещё прячутся духи-атури — как тогда, перед битвой за Энтор?), но извиняться было чудовищно некогда.
Маленькие сугробы сразу со всех «этажей» ели обрушились вниз — бесшумный снегопад, забивающийся за шиворот, в рот и ноздри. Альсунгцы закашлялись, стали по-собачьи отряхиваться, но не выпустили мечей — всё-таки снег был недостаточно тяжёлым, чтобы причинить им серьёзный вред.
И тогда Нитлот ещё раз «толкнул» ель — толкнул изо всех сил, как если бы рубил топором. На этот раз он всё-таки извинился.
Тёмно-зелёная пушистая башня дрогнула и накренилась; по тишине леса разнёсся треск, перепуганно вспорхнуло несколько птичек. Нитлот хотел крикнуть Индрис, чтобы она убрала чары и отошла — но спустя секунду понял, что пентаграммы уже нет, а Индрис бежит в чащу и тащит его за руку.
