— Ну, всё-таки… — мечник поскрёб в затылке. — Вы нам здорово помогли. Раньше я косо смотрел на магов — ну, сами знаете… Хоть и понимаешь, что колдовство бывает и в помощь, а всё равно боязно. А теперь… Ну, в общем… — он смутился окончательно; впалые щёки порозовели. Нитлот ощущал смятение, которое расплёскивалось от его сознания, и, как мог, отгораживался от чужих мыслей. — Спасибо.
Зеркало на поясе никак не реагировало на убитого — как если бы перед Нитлотом лежал неодушевлённый предмет; а присутствие живого существа почти всегда можно почувствовать через зачарованное стекло. Почти — потому что есть заклятия и амулеты, способные обмануть это чутьё. Из-за этого Нитлот, собственно, и проверял тела презренными беззеркальными способами.
Ведь, по слухам, тот оборотень, Тэска, сначала служил именно королю Хавальду. После этого нельзя принимать всерьёз ненависть к магии, о которой столь отчаянно кричит Альсунг.
Что могло сподвигнуть оборотня переплыть океан и служить королю людей — причём королю, не принимающему магию ни в каком виде? Или этот Двуликий безумен, или его ведёт какой-то личный расчёт. Или…
Или это кто-то вроде Альена Тоури.
Нитлот мотнул головой, прогоняя посторонние мысли. Убитого альсунгца уже волокли туда же, куда всех предыдущих. Мечник скомканно поклонился в ответ на его «Пожалуйста» и отошёл.
Нитлот двинулся к колодцу — там ничком лежали ещё двое, альсунгец и человек из коронников, — но его отвлёк женский визг. У одного из домов, задетых огненными шарами, суетились деревенские — тушили остатки пожара. Близоруко прищурившись, Нитлот разглядел кучку женщин, а перед ними — повисшие в воздухе вёдра. Разбив корочку льда на воде в колодце, женщины носили её к домам. Вернее, сейчас уже не носили: кто-то из них стоял, прижав ладони ко рту, кто-то визжал, кто-то испуганно пятился; женщины кутались в меховые безрукавки и нервно мяли подолы платьев. Вёдра приглашающе покачивались, готовые лететь к тлеющим краям брёвен, а рядом, размахивая руками, мельтешила знакомая костлявая фигурка в балахоне.
Проделки Гэрхо. Нитлот вздохнул. Когда этот маленький дурень поймёт, что такая «помощь» здесь неуместна? Будто не жил среди беззеркальных — поразительная наивность.
Сутулясь под пляской снежинок, он пошёл на визг.
— Поставьте их, господин маг, поставьте! — чуть не плача, голосила полная краснощёкая особа — кажется, жена деревенского головы. — Да что же это — я к такому и близко не подойду!
— А я и к колодцу теперь не подойду! — отрубила её соседка.
— Колдовство, вот ужас, помилуй нас водная Льер…
— Подождите, дамы, вы не так поняли! — Гэрхо с уморительно серьёзным видом встряхнул рукавом балахона. — Ни с водой, ни с колодцем ничего не случилось. Просто зачем же вам таскать тяжести?
Вёдра, выстроившись в цепочку, одно за другим чинно подлетели к дому и опрокинулись над тлеющим углом; раздалось шипение, и пламя погасло. Гэрхо опустил вёдра на снег и улыбнулся женщинам, но на его хитром большеносом лице улыбка смотрелась не очень-то доброжелательно. Крестьянки косились на вёдра угрюмо, как на затаившихся врагов; кто-то всхлипывал.
— Спасибо, конечно, господин маг, — ёжась от холода, тихо сказала самая молодая из них — девушка не старше двадцати. Чем-то неуловимым — возможно, ти'аргской тонкостью черт — она напоминала Уну Тоури. Нитлоту стало не по себе. — Но не делайте так больше, пожалуйста. Очень уж жутко.
— Извините нас, — Нитлот без церемоний схватил Гэрхо за плечо. Сделать это оказалось сложнее, чем раньше: вымахал, скоро его перерастёт. — Ты что вытворяешь?
Наверное, его отец тоже был высоким. Был?… За много лет Нитлот так и не спросил у Индрис, кто это и жив ли он ещё. Долина невелика, и Нитлот знал там почти всех; он то ли боялся услышать правду, то ли что-то внутри мешало грубо срывать покровы с прошлого Индрис. Народ Долины свободен в своём выборе — как мужчины, так и женщины; и Индрис была из тех, кто беззаботно пользовался этой свободой. По крайней мере, раньше. Вокруг неё всегда увивалась пара-тройка поклонников, но она никогда не называла себя чьей-то женой. Нитлот не любил вспоминать об этом — о временах, когда и сам смотрел на Индрис только издали, с долей презрения, как на легкомысленную кокетку. Не любил вспоминать ещё и потому, что неизбежно задумывался о том, сколько мужчин уже занимало его место с ней рядом — и сколько из них были сильнее, храбрее, с менее скверным характером и без плеши на голове.
Гэрхо нахально осклабился. Теперь они говорили на языке Долины, и женщины, шушукаясь, отошли.
— Да что такого, дядюшка? Разве я плохо сражался и не имею права повеселиться?
Нитлота передёрнуло.
— Прекрати называть меня дядюшкой. Мы это уже обсуждали.
— Ох, простите, Старший, — Гэрхо отвесил неглубокий поклон. Сверкающие на солнце искры-снежинки падали на его балахон и загнутые носки сапог — разъезды с Индрис пристрастили его не только к лакомствам беззеркальных, но и к чудаковатой обуви на миншийский или кезоррианский манер. — Как бы там ни было, я не сделал этим дурёхам ничего плохого.
