Я быстро оделась: «Так, Надежда спит, телевизор потихоньку работает. Оставлю свет в коридоре. Думаю, семнадцатый дом где-то рядом, быстро обернусь».
На улице был, естественно, собачий холод. А чего ещё ждать-то, в декабре? Всё, что за день подтаяло, уже подморозило, и я в темноте наступала то на асфальт, то в лужи, то на чистый лёд.
Вроде, и не поздно ещё, а на улице нет ни души.
– Эй, души, где вы? – подумала я. Мимо пробежала собака. – Вот и живая душа…
Я пробежала свой дом, следующий, и уткнулась взглядом в большую цифру «17», накарябанную красной краской почти на уровне второго этажа. По гололёду спускаться между домами было тяжко, и я семенила по краешку тротуара, хватаясь за ветки кустов.
«Так, какой подъезд – второй, третий?» Тусклая лампочка над подъездом высветила табличку. Здесь!
Света на первом этаже не было, лампочка горела только на втором. И этот слабый луч падал на крышку гроба, приставленную к стене.
– Как же это?.. Что же это?.. – я на негнущихся ногах поднялась на шесть ступенек и увидела слева тонкий луч света, пробивающийся из-за двери.
В голове стучало: «Маль-чик Са-шень-ка… как же это? Он же живой!»
Опустив глаза, я проскочила мимо, и потянула за ручку.
В нос ударил кисленький запах браги. Он, как ладан в церкви, обволакивал людей, сидящих в комнате на разнокалиберных стульях. Руки их были сложены на коленях, такие большие серые натруженные руки. Они все, как по команде, повернули головы в мою сторону.
Я подошла к комнате:
– Здра… – в центре пустой комнаты, тоже на разных табуретках, стоял гроб.
Маленький гроб. Мне от косяка был виден только острый детский нос. – вствуйте…
Сзади раздался мужской голос: – Здравствуйте. Вы к кому?
Я обернулась. Мужчина, видимо, вышел из кухни. Он без выражения смотрел на меня. Он тоже был весь серый: серое лицо, серая рубашка, серые волосы… «Господи, сюр какой-то! Куда меня занесло?»
– Я ищу маму Саши…
Как-то из ниоткуда появилась женщина в сером, с чёрной косынкой на голове. Она подошла и молча встала напротив. Серые глаза не выражали ничего: ни горя, ни печали, даже вопроса я в них не увидела.
– Там, в больнице ваш сын, Саша… Он умирает… Он зовёт вас. Надо успеть.
– А мы вот Пашеньку, сыночка, хороним, – на меня пахнуло бражным ароматом.
Я постояла ещё какое-то время, ожидая реакции.
– Да это я, дурак старый, забыл в коридоре банку с тормозной жидкостью. Ну, пацаны и… выпили…
– Ну, я пойду? Мне домой надо…
– Выпьете с нами? – галантно спросил мужчина.
– А? Нет-нет, спасибо, – я попятилась и выскочила из квартиры.
Быстрее, быстрее, мимо крышки маленького гроба, мимо дома с корявой надписью, мимо собаки… По лужам, по асфальту, по гололёду, только подальше отсюда.
А в голове стучало: «Маль-чик Сашень-ка… Маль-чик Пашенька…» И вдруг без всякой взаимосвязи и логики: «Раз-ве-дусь!»
Ну, вот опять Стас уволок куда-то кружку. Ну что за манера у человека? Знает же, что я пью воду только из этой кружки много лет. Хм, лет… Всю жизнь… Она всегда стояла слева от кухонного крана. Она не могла там не стоять. Я не обращала на нее никакого внимания. Это была данность. Я могла появиться на свет только в том случае, если рядом, слева от крана на кухне стояла железная солдатская кружка. Я просто не знала об этом… пока не умер папа. Придя к маме через какое-то время после похорон, я, протянув по привычке руку к кружке, обнаружила там какое-то фарфоровое создание, фитюльку, пустышку бабочку-однодневку. Я застыла с поднятой рукой: Мама! Где кружка? – Да я её убрала, она такая страшная! – Где она? Отдай её мне!
Теперь она стоит у меня на кухне, слева от крана. Я не знаю, когда она появилась у отца. Вряд ли она прошла с ним войны и лагеря. Это просто привычка довоенного ещё мальчишки. Кружку бабушка ставила, наверное, рядом с ведром с водой. И все пили из неё. Её не боялись разбить, потерять, ведь это всего-навсего железная кружка. Потом были армия, фронт, и там тоже пили из железных кружек. Потом Лубянка и Степлаг. Из чего ещё могли там пить воду люди?
Привычка. Просто привычка. И я не знала, даже не догадывалась, что эта кружка будет так дорога мне.
Странная штука – память…
Странная.
Сегодня Оле 65. Было бы. Но её уже больше десяти лет как нет в живых. Точнее не знаю. Да и узнала случайно, лет через пять после её смерти. Она пыталась найти меня перед смертью, но… Я была слишком обижена, чтобы выслушать. Так бывает, вы ведь знаете… Я каким-то дурацким боком была втянута в разборки двух сестёр и оказалась виноватой. Получила ото всех. А потом, даже через годы, не простила, не смогла…
А ведь были – не разлей вода, всюду и всегда вместе, даже ночевали постоянно друг у друга: всё не могли наговориться.
Она была очень хорошенькой: огромные голубые глаза, милые каштановые кудряшки. Ангел. А характер был жёсткий, суровый. Очень закрытый она была человек, мало кто её знал и понимал. Даже наша классная руководительница попросила меня самой написать Ольке школьную характеристику: честно призналась, что так и не смогла её за все годы понять.
