– А ты, выходит, был самый удачный вариант. Пьяный рядом с унитазом валялся с разбитой головой. Готовый насильник и убийца. А почему молчал?
– Я молчал!? Я доказывал, орал, приводил факты, какие мог. Но против меня был сам Нотин с орденами и медалями, с народной любовью. С адвокатами, следователями и свидетелями. Свидетелями, понимаешь? С Любкой Лакеевой и Игорьком Нотиным. Игорёшу папа защитил, а мой отец…
– Наш отец, Боря, нас раньше защитил, в сорок втором… Как смог…
– Да. Каждый защищает, как умеет. Как совесть подсказывает… Осип-то Матвеевич стрельнуться после этого хотел, да не дали. Отобрали ружьишко-то.
– Но он всё равно вскоре помер. Сам ли или сердечко не выдержало – кто знает? Москва долго слухами полнилась, особенно после фельетона Нариньяни в «Известиях». А Игорёша надолго пропал тогда из Москвы, позор свой где-то в Сибири пересиживал. Сейчас художник. Талантливый, говорят.
– Там вся семейка талантливая, но гнилая. На баб падкая. Так бывает. Уж чего кому господь отмерил. И мне отмерил по его, божеским, понятиям. Сколько отмерил, тем и жив буду.
Братья обнялись, молча выпили и каждый пошёл в свою комнату. Юрий к жене, к сыну, в тепло и покой. А Борис – в чужую одинокую койку.
Он лежал с открытыми глазами и долго смотрел в ночное небо. Туда, где ангелы, где небо в алмазах…
– Ветер с моря дул, ветер с моря дул, нагонял беду… – тихо мурлыкала себе под нос Татьяна, разглядывая законченный этюд.
– Ну да, тут ты права. Погодка в Одессе в феврале аховая, – вздохнув, согласилась с ней однокурсница и подружка Юля. – Хоть бы одним глазком снег увидеть. Всё ветер сдувает. – Она печально глянула за окно, вздохнула и нанесла последний мазок на холст. Затем потянулась и тоже тихо и жалобно затянула: – И сказал мне ты, и сказал мне ты: больше не приду, больше не приду… – она слегка призадумалась и вдруг выпалила: – Слушай, а пойдём сегодня на день рождения к одному Ноликовскому знакомому! Он тоже инженер, работает с Ноликом в одном отделе! Хороший мужичок, с мамой живёт, женат не был. Всё, как тебе надо, а?
Татьяна возмущённо дёрнула плечом и тряхнула гривой пшеничных волос, мол, вот ещё! Уже третий год у неё тянулся вялотекущий роман с курсантом Одесского лётного училища, сирийцем Самиром. Будущий лётчик и гордость сирийской армии происходил из небедной дамасской семьи, жил широко и приучил к тому же Татьяну. Он снял ей милую квартирку недалеко от художественного училища, заваливал джинсами, дублёнками и другими модными и так необходимыми молодой девице вещичками, водил по шикарным ресторанам и забивал холодильник продуктами. Да и сам жил там же, насколько ему позволял полуказарменный устав. Так что, обоим это было вполне удобно.
Сама Таня прибыла на учёбу в Одессу из вечно заштатного городка между Киевом и Одессой. Про него почему-то никто никогда и ничего не знал, часто даже названия такого не слышали, хотя он гордо именовался областным центром. Город был милым, пыльным, но уж больно тихим, поэтому молодой и амбициозной будущей театральной художнице Татьяне совершенно не светило возвращение домой. Но и Одесса ей тоже не светила. Все большие и малые одесские театры, как и киностудия, были забиты художниками, гримёрами-пастижёрами, костюмерами и бутафорами под завязку. Через пару месяцев должно было состояться распределение, и куда кого пошлют, никто не знал. Страна большая, театров много. Особенно Татьяна боялась слова «север». А вдруг это будет Архангельск? Или Якутск!? От этих холодных названий Таня сама холодела и превращалась в Снегурочку.
А Самир замуж не звал. Он был нежен, внимателен, добр и щедр, но тему дальнейшего их совместного или раздельного существования тщательно избегал. Вот сейчас он вернётся из отпуска и этот вопрос Таня вынуждена будет ему задать. В принципе, можно было и не спрашивать. Всё и так ясно. Но сделать это всё-таки было надо, потому что не задать этот вопрос было как-то не по-женски. Три года как-никак были вместе. Она не собиралась устраивать Самиру слёзных сцен, но поставить все точки над положенными буквами было необходимо. Да и интересно: что-то же он будет говорить.
Печально было двадцатилетней девушке возвращаться снова в полузабытую и полунищую жизнь без богатого восточного принца, но, что поделать, не судьба.
– Ну, так что, надумала? – спросила Юля. – Поехали, хотя бы развеешься.
И Татьяна согласно кивнула: а, собственно, почему нет? Почему обязательно ей дома сидеть? Они заскочили в трамвай и пристроились у заднего окна. Таня задумчиво смотрела на проплывающий мимо город:
– Уплывает, проплывает мимо. Скоро совсем уплывёт…
– Вот именно, – строго сказала Юля. – О чём ты только думаешь? Не заберёт тебя твой принц в свою Персию, забудь!
– Это не Персия, это Сирия, – привычно парировала Таня.
