Таня робко посмотрела. Да, действительно, тут было на что посмотреть. Лицо у Руфины Николаевны было белым-белым и гладким-гладким. В голове Таньки промелькнули полузабытые строчки Пушкина из её скудных познаний литературы: «Как эта глупая луна на этом глупом небосклоне». Эти строчки возникли у Татьяны из-за глаз Руфины Николаевны. Они напоминали серые, до блеска начищенные солдатские пуговицы и не выражали ничего. Просто смотрели на Таньку в упор. Но морщинок вокруг глаз действительно не было, и лоб был гладким, и подбородок не отвис. Да, несомненно, Руфина Николаевна была женщиной красивой и холёной. Только глаза холодные. А, может, показалось?
Руфина Николаевна отодвинулась и запричитала: – Что-то газ сегодня еле-еле гогит. Уже час никак вода не закипит. Как же мне свагить хинкали? Танечка, ты ела ганьше хинкали? – Танька мелко замотала головой. – Ах ты ж, беда-то какая. Девочка никогда не ела хинкали! А мы, кгымчане, очень любим хинкали. В Кгыму везде едят хинкали. Ну, ничего, будешь пгиходить к нам почаще, тоже полюбишь хинкали.
Татьяна оглянулась на Юльку, та махнула рукой: не бери, мол, в голову. Вернулись мужчины и все расселись за красивый стол дожидаться горячего. Все были голодны. И вдруг в повисшей тишине у Тани заурчало в животе. Так громко, так настойчиво. Она была готова провалиться сквозь стул куда-нибудь в преисподнюю, но тут Валерик громко сказал:
– Всё, мама, я наливаю, а ты раскладывай всем салаты. Твои хинкали когда-нибудь всё равно сварятся, а мы пока так, на салатиках…
После первого витиеватого Ноликовского тоста во здравие Валерика напряжение спало. Все с аппетитом уничтожали салаты, снова наливали, снова произносили разной степени сложности тосты. Валерику, как выяснилось, исполнялось тридцать девять лет. Тане как-то поплохело: оказывается, он был старше её почти на двадцать лет! Видимо, лицо у Таньки сделалось совсем кислым, потому что Юля легонько толкнула её локтем в ребро. Татьяна встрепенулась, перед её мысленным взором промелькнул заснеженный Мурманск, и она решила не брать данный факт во внимание. А что? На вид Валерик и на тридцать не тянул.
Потом были танцы, снова застолье, потом пешая прогулка до Таниного дома, поцелуй в щёчку и уговор завтра встретиться снова.
Так незаметно пролетела неделя, полная нежности Валерика и материнской заботы Руфины Николаевны. Самир почему-то задерживался и Татьяна стала привыкать проводить все вечера с новыми знакомыми. Валерик водил её в кино и в маленькие одесские кафе и бары. Они пили там коктейли и заедали их пирожными. Да, эти крохотные полуподвальные забегаловки были не чета шикарным ресторанам, в которые водил её Самир, но все они были очень уютны и очаровательны. Танька потихоньку оттаивала. Её уже не смущала огромная разница в возрасте. После странных разговоров с Самиром, когда они использовали в основном жесты и многозначительные взгляды, с Валериком всё-таки можно было поговорить. Правда, темы он выбирал не очень для нее интересные: в основном читал стихи, сыпал фамилиями разных знаменитостей, рассказывал о достижениях науки.
– Господи, – думала Танька. – Ну, что ж мне так не везёт! С Самиром мычали в основном, а с Валериком нужно наоборот поддерживать умные разговоры, в которых я ни в зуб ногой! Может, бросить этот спектакль? – но тут перед её мысленным взором вставали двухметовые сугробы заснеженного Сургута, и она затихала, продолжая делать вид, что все Валерины разговоры ей необыкновенно интересны.
Ей вдруг вспомнилось, как Самир пытался удивить её стихами Есенина: « Ты менья нэ льюбишь, нэ жальеещь, нэ зовьёшь, нэ плачешь». Смешно. А тут Пастернак, Гумилёв, Северянин… Как далека она от этого!
Через полторы недели, сидя в крохотной комнатке уставленной всевозможной музыкальной техникой, рядами огромных пластинок в ярких обложках и полками, забитыми кассетами, Валерик стал рассказывать о своих предпочтениях в музыке. Из проигрывателя неслись звуки страдающего саксофона, а Валерик достал несколько альбомов. Там были вырезки из иностранных журналов, но в основном все альбомы были заполнены переснятыми фотографиями каких-то черных людей во фраках с микрофонами в руках.
Валерик сыпал именами: Бадди Холи, Чак Бери, Литтл Ричард, Дорис Дэй, Нат Кинг Коул. Таньке опять поплохело: она любила Бони М и Карела Гота. Всё. Но холодные ветра Сибири быстро привели её в чувство. Пусть так! Я вытерплю, привыкну…
Валерик выключил свет и включил цветомузыку, собственноручно собранную им из новогодних гирлянд. Саксофон надрывался, хриплый голос пел о любви…
А за дверью, приставив вплотную ухо к косяку, стояла довольная Руфина Николаевна.
…Так началась новая Танина жизнь полная трепетного ожидания. Валерик был очень нежен и деликатен. Он продолжал водить её по своим любимым милым полуподвальчикам, читать русские стихи и петь американские блюзы, а потом включать в своей комнатуле цветомузыку и ронять её на постель.
А вот Руфина Николаевна начала посматривать на Татьяну с прищуром.
