Осколки полностью

Чем выше они поднимались, тем больше Элль убеждалась, что этот Учитель явно не отличается особой скромностью. Как оказалось, он отвел под свои покои целый этаж в самом верху башни. Позерище. Элль без труда могла представить, что там, как и в случае с Летицией, за тяжелой дверью общая скромность и чистота сменялись массивной мебелью, изящными тарелками и бокалами, зеркалами и — почему-то — винным шкафом.

Но нет. Дверь была такой же, как везде. Деревянной, будто выбеленной морской солью. За ней оказались такие же коридоры, как и на этажах ниже. В глаза бросались черные узоры для нумерации комнат.

В одну из них Пенни открыла дверь — там оказался кабинет. Возле высокого, во всю стену, круглого окна стоял совершенно обычный письменный стол. Настолько обычный, что под две его ножи были заткнуты сложенные в несколько раз листы бумаги. Вдоль стен и до самого потолка тянулись стеллажи с книгами. Даже стена, в которой был дверной проем, была заставлена фолиантами. Видимо, поэтому при входе можно было увидеть табличку: «Уважительная просьба не хлопать дверью». Если задержать дыхание и прислушаться, можно было услышать, как стонут деревянные полки под весом возложенных на них знаний.

У окна стоял мужчина. Прямой, как струна. Невысокий и сухой, как повалявшаяся на пляже коряга, из которой соль выела весь цвет. Одиноко мерцала в свете солнца лысина — вокруг нее намечалась еще остававшаяся на голове поросль, от которой учитель тщательно избавлялся с помощью бритвы. Одеяние у него было простым, серым и немного старомодным. Он обернулся к вошедшим, отложил толстую книгу, которая до этой самой секунды безраздельно владела его вниманием.

У Элль перехватило дыхание. Она знала эти внимательные карие глаза, этот нос с горбинкой и треугольный подбородок, эти впалые щеки и хитрый прищур. Раньше он носил усы и бороду, но раз в год брился, чтобы отпустить растительность вновь. Мужчина — язык не поворачивался назвать его стариком — улыбнулся ей и распахнул объятия.

— Моя дорогая Элли, — тихо и тепло проговорил он, и его голос, как и раньше, звучал треском углей в камине и шелестом переворачивающихся страниц. — Как долго я тебя не видел.

— Папа, — только и выговорила Элль, парализованная, будто увидела призрака.

***

— Не хочешь рассказать мне, как это получилось? — спросил папа вечером. Весь день мама ходила за ним и во всем старалась помогать, а если он просил ее просто постоять и не мешать, то тут же принималась рассыпаться в комплиментах. Чуть ли не падала на колени, благодаря богов, что ей достался такой дивный муж.

Папа сперва смеялся, думая, что это шутка, но через несколько часов уже сам смог нащупать новую нить, неумело сплетенную руками Элль и до того прочную, что сам он не мог ее оборвать. Новое волокно резало и обжигало руки, не оставляя ни следа на коже, но заставляя нервы гореть от боли.

— О чем ты? — со свойственной подросткам раздражительностью спросила Элли, накручивая на кончик пальца черный локон, но внутри она светилась от ликования. Она долго плела эту нить, выцепляла для нее только лучшие волокна.

— Что ты сделала с мамой?

— Я просто напомнила, как она любила тебя раньше, когда вы не ссорились каждый день.

Она нахмурилась, готовая отбиваться, защищать свое творение, даже если ее будут стыдить и ругать. Но отец лишь скрестил руки на груди и хмыкнул.

— Наконец-то ты добралась до настоящей алхимии, — и потрепал ее по голове. — Ослабь натяжение нити, чтобы мама не сошла с ума от любви, хорошо?