Осколки полностью

— А, вот оно! — мужчина вцепился обеими руками в тонкий корешок и, приложив немалые усилия, вытянул с полки походную тетрадь. Элль сморщилась, от пронзивших ее воспоминаний. Серая картонная обложка, проклеенный коричневым корешок, непонятного цвета листы из плохо переработанной бумаги. У Ханнеса был целый ящик таких тетрадей, и раз в несколько месяцев он закупал новые, потому что эти стремительно исписывал — так, что даже обложки с двух сторон были покрыты его заметками и набросками. О чем он писал? Элль никогда не интересовалась и не пыталась запомнить. Вроде, там был учебник по истории алхимии.

Она прикрыла рот ладонью. Мозг еще не доплел нить размышлений до конца, но все тело охватил леденящий ужас. Ханнес тем временем раскрыл тетрадь и уложил ее на стол. Коршуном навис сверху и принялся перелистывать страницы, бормоча что-то себе под нос.

— И давно ты… тут? — подала голос Элль.

— Довольно давно, — бросил мужчина, не отвлекаясь от своего занятия. — Сперва я подумывал о том, чтобы вернуться в Академию и снова заняться исследованиями, но, оказывается, масштабная история алхимии больше никого не интересовала. Как мне сказала при личной встрече госпожа Амаль Мартинес, мы должны сфокусироваться на переживании опыта Чисток, чтобы никогда не допустить их повторения. Какая изящная вышла насмешка судьбы.

Хотя в кабинете было довольно тепло, руки Элль будто покрылись морозной коркой. Девушка стиснула пальцы в замок, уперлась локтями в колени. Получилось совершенно неженственно, но было уже плевать. Отец явно заметил перемену позы, но ничего не сказал.

— Лучше расскажи ты мне, моя дорогая, как тебя угораздило попасть в самое сердце подпольной империи Летиции Верс?

— Я…

Она осеклась. На секунду застыла пораженная тем, что для отца не была секретом или загадкой ее жизнь. Но если так — то почему он не появился раньше? Почему не попытался помочь?

— Я была влюблена в ее сына, — ответила Элль. Ханнес довольно кивнул, будто спрашивал не о жизни племянницы, а принимал у нее экзамен. Пока что, судя по его выражению лица, Элль отвечала правильно.

— А, конечно. Доминик Верс, самое слабое место в броне Летиции и ее самое страшное разочарование. Мы пытались добраться до нее через него, но мальчишка был просто неуправляем. Ни таланта, ни мозгов, ни дальновидности. Я в какие-то моменты даже понимал, отчего бедная Летиция хотела выслать его куда-нибудь подальше на Архипелаг. Но потом в его жизни появилась ты… А Летиция решила через тебя вернуть сыночка в лоно семьи, — он всплеснул руками с театральным умилением.

Элль вскинула бровь.

Сейчас был идеальный момент, чтобы вспылить. Разозлиться, начать бросаться обвинениями, размазывая слезы горькой обиды по раскрасневшимся щекам. Ее вновь использовали. Это уже даже не возмущало. Просто оставляло на душе паршивый отдающий пеплом осадочек с примесью мысли: «Ну вот, опять». Опять ей с улыбкой на лице рассказывали, что она ничего не значит, и у ее бед и страданий на самом деле была великая цель — сделать другим хорошо.

— Надо отдать ей должное, она создала все условия. Если бы мне нужно было, скажем, привести любимую дочь в организацию с сомнительной репутацией, я бы тоже обеспечил ее возлюбленного теплым местечком и всем необходимым. Все ради того, чтобы она хотя бы раз изволила прийти на встречу, — сказал Ханнес и посмотрел прямо на Элль. В его глубоких глазах тускло мерцала застарелая тоска.

— Ты мог прийти сам, — ответила Элль. Ханнес покачал головой.

— Не мог. Верные птички донесли, что Амаль Мартинес запросила для меня самое суровое наказание. Якобы за то, что я оправдываю Чистки. В моей квартире был проведен обыск, найдена запрещенная литература… Кстати, ты знала, что со времен Чисток список запрещенной литературы почти не изменился? Только пополнился, если быть точными. Так вот, вскоре после приезда я начал скрываться. Если бы не дорогая Пенни, я бы, наверное, был вынужден вернуться на Архипелаг к тебе и Фрэн.

— Вынужден? — Элль была уверена, что вот-вот задохнется от возмущения. Это была бы ужасно нелепая смерть, но в творившемся вокруг безумии она была бы даже уместна. Но Ханнес даже не обратил внимания на эту вспышку. С мученическим смирением и всеобъемлющим пониманием он посмотрел на Элль и улыбнулся.

— Именно, дорогая. Ты еще молода, ваше поколение уже иначе относится ко многим вещам. Но все годы, что мы жили в Галстерре, меня мучил вопрос — почему я вынужден бежать из собственного дома, который люди равняют с землей просто потому, что считают, что у них есть на то право. Почему я должен быть жертвой? Почему такие же, как я, должны скрываться, если наши силы во много раз превосходят возможности тех, кто захватил власть и переписал законы себе в угоду? Я помню времена, когда все было иначе. Когда алхимиками восхищались, к нам прислушивались. А потом один фанатик заполнил наш мир гнилью своих страхов, и ему принялись потакать.

— И ради этого ты использовал «Поцелуй смерти»? Чтобы показать, что алхимики не так слабы? — вскинула брови Элоиза. И снова мягкая улыбка вместо ответа.