Осколки полностью

— Вы помните этого юношу? — спросил капитан Ган.

— Сновал у другой нашей курильни, — кивнул господин Аслан. — Насколько я помню, я просил вас разобраться.

— И мы разобрались, — ответил из-за спины Ирвина Шон, за что получил недовольный взгляд капитана. — А через три дня он вернулся. Стал неуязвим к магии, на него не действуют яды.

— Значит, плохо справились, — северянин взял со стола изогнутый нож и посмотрел на Ирвина через отражение клинка. На секунду его лицо окаменело, а в глазах мелькнула белая вспышка. — Раад йашмуд… это гуллам!

Аслан продолжил кричать на языке пустыни, и все помещение пришло в движение. Люди повскакивали с подушек, с ковров и потянулись к ним. Ирвин не стал дожидаться, когда они все доберутся до него или когда перепугавшийся не на шутку Аслан расскажет, что такое гуллам. Он взвился, собирая воду в гибкий хлыст вокруг себя и принялся теснить приспешников Аслана. Головорезов это отпугнуло на долю секунды, но очень быстро они достали из-за пазух и из карманов гнутые ножи, и галстеррские карманные ружья. Ирвин зарычал и снабдил водяной хлыст острыми ледяными шипами. Он стиснул зубы так сильно, что закровоточили десны. Вот и весь эффект от снадобья Доминика. Был — и вышел.

Люди закричали, когда ледяные шипы вошли в плоть, и завопили с новой силой, когда лед начал пускать корни, врастая дальше, будто оброненное в плодородную почву семя. Ирвин почувствовал запах живой крови, и под ребрами взвился знакомый ему голод. Как дым пожара, он принялся окутывать его разум, и движения Ирвина становились все быстрее, сильнее. Он уже не защищал свою жизнь, он уничтожал этих чужаков и их подельников. Тех, кто выбрал служить фанатику и тирану, похищать людей, продавать их, как розничный товар, убивать тех, кто мог это остановить. Ирвин отпустил контроль, передавая всю власть голоду, как старому другу.

Он рвал, он отсекал руки и ноги ледяными ножами, он вспарывал кожу и рассекал плоть тончайшими кристаллами льда и душил водяными нитями. Воздух напитался кровью и дымом. И это была совершенно иная кровь, не тех, кого он убивал по указке, исподтишка, напуганных и парализованных. Теперь его кожу окрапляла бурлящая, разгоряченная битвой, сама суть жизни, окрашенная в алый. Ирвин слизывал ее с пальцев, как дорогое лакомство, а головорезы все валились и валились к его ногам, обещая славный пир.

Он рассмеялся, как пьяный, когда вдруг заметил у выхода на лестницу две головы — седую и рыжую. К ненасытному голоду добавился гнев. Ирвин поджался и рванулся вперед. Напитавшийся кровью, он стал быстрее, сильнее. Один вдох — и он уже перегораживал беглецам путь, своим телом перекрыл дверной проход и оскалился, обнажая белые зубы в красных разводах.

Шон заорал и выпустил сноп искр в лицо Ирвина. Капитан Ган сложил пальцы в знак и направил на мертвеца поток воздуха. Пламя и ветер тут же жадно накинулись на ковры и полы, а Ирвин так и стоял неподвижно. Его одежда тоже загорелась, он чувствовал боль от укусов пламени, но под кожей кипели отнятые жизни, они забирали боль, исцеляли его раны.

Шон и капитан не успели даже переглянуться. Их грудные клетки пробили ледяные шипы, приподняли над полом, едва позволяя коснуться носками пола. Жадно трещало пламя, стонали люди, Шон и капитан Ган метались в агонии. А Ирвин улыбнулся и пошел прочь.

За окном занимался рассвет. Темер гудел, как потревоженный улей. Но загоревшийся чайный дом был далеко не главной проблемой. Ирвин скрылся в подворотне, нашел в мусорных баках чемодан, который вынесла Фариса. Содрал с себя окровавленное тряпье и принялся переодеваться. Нужно было найти Элль.