Мы прошли в зал. В тот вечер давали похабщину Бернарда Шоу «Великая Екатерина», написанную им для мисс Гертруды Кингстон. Даже улыбка моей жены, всегда ясная при соприкосновении с прекрасным, напоминала симметричную судорогу. Приблизительно на сороковой минуте этой изощрённой пытки на сцене появился наш недавний знакомый-меценат, любезно подносящий императрице кофе на подносе, растягивая в подобострастной улыбке своё и без того полное лицо до невероятных размеров. Остатки приличия были уничтожены, чем я моментально воспользовался с особой жестокостью.
Но вот удивительная вещь: добравшись до буфета, я обнаружил очередь. Оказалось, что мой акт немилосердия пришёлся на конец первого акта откровенного идиотизма, и опытные театралы, с закрытием занавеса обретающие способность проходить сквозь стены в целях оккупации подступов к гардеробу, кабинкам в туалетах или буфету, уже заказывали дешёвый коньяк и обсуждали мой демарш. Мне же захотелось сладкого, и я сосредоточился на невероятно сложном выборе между двумя видами пирожных. Появилась моя супруга. Я попытался вовлечь её в этот увлекательный процесс, но чуда не произошло – она осталась безучастна. Победил молочный шоколад с миндалём, по крайней мере, он в упаковке и точно не просрочен.
Даже теперь по прошествии времени я думаю, что это того стоило и мой поступок немного всколыхнул скучнейшее из болот. Разумеется, мы помирились, но этот случай в очередной раз подчеркнул, насколько разными были наши взгляды на жизнь.
Пауза казалась необходимой мерой, и я отлучился в уборную. Дверь, с изображённым на ней чёрным силуэтом джентльмена, практически не закрывалась, любезно впуская и выпуская господ. Я вошёл в первый зал с зеркалами на левой стене и строгим рядом раковин под ними – единственное место для курения в здании театра и едва ли не самое шумное. Миновав по замысловатой траектории группы по интересам, я достиг второго зала: кабинки слева, писсуары справа. Всё здесь, как и в остальном здании, светилось недавним ремонтом, хотя характерный для провинциальных уборных запах так никуда и не делся. Я пристроился к третьему писсуару от входа. После начала процесса, дарящего ни с чем не сравнимую лёгкость, а порой и блаженство, я заметил, что мой сосед слева издаёт странные звуки, повернул голову и увидел красное от злости лицо главного режиссёра.
– Мы сейчас не в том положении, чтобы махать кулаками, – начал я. – По меньшей мере, это будет выглядеть смешно. Но, тем не менее, раз уж вы здесь, позвольте мне высказаться. То, что творилось на сцене, является преступлением, и скажите спасибо, что я не требую обратно деньги за билет. Вы и раньше редко блистали, но сегодня – это просто терроризм. Надеюсь, вы сможете отыскать в себе хоть какие-нибудь ростки таланта и поставите что-нибудь стоящее. – Привёл себя в порядок. – Разрешите откланяться.
Ответа так и не последовало, и я вышел обратно к своей супруге.
За прошедшие пять месяцев практически ничего не изменилось, разве что кавалеры и их дамы оделись теплее. Моя персона не вызвала никакого интереса у местной публики, и я принялся расхаживать вдоль стены, увешанной стройными рядами фотографий артистов театра. Чёрная лента в нижнем углу фотопортрета лучшего актёра повергла меня в состояние шока. Остались пара великолепных актрис и добротный звукорежиссёр, но покойный был несомненным гением, затерявшимся в нашем захолустье. Когда этот человек творил на сцене, любая постановка имела смысл. Его искромётная манера продавать дождь завораживала, спасая от убогого уныния, некогда созданного Ричардом Нэшем, и растянутого на жуткие два с половиной часа, не включая антракта. А что может быть ценней для актёра, чем дар обратить любую, даже самую неудачную, постановку в свой небольшой творческий успех? И пусть литературный донос из набоковской «Камеры» в его исполнении был комичен, а не наполнен трагизмом первоисточника, это была работа настоящего маэстро: сильная, страстная, безапелляционная, истина в последней инстанции. Я понятия не имею, почему этот человек служил в местном театре, но во время каждого выхода на сцену он светился тем самым необычным светом вдохновения, который позволяет художнику отдавать свою душу без остатка, получая взамен совершенно волшебное чувство творческого превосходства над повседневностью.
Теперь он ушёл. У меня защемило сердце при мысли о том, что на смену незаурядным, талантливым личностям приходят такие персонажи, как Любим Мартынович. Хотя без них нам было бы намного труднее распознавать гениев.
