В последующие дни смысл сказанного Шэрон постепенно доходил до меня, как восстановленные обрывки давно утерянной пленки. Все вышло именно так, как она сказала.
Несколько дней прошли без происшествий. Никаких сверхъестественных событий, из полиции не приходили. Покой был таким зловещим и неестественным, что у меня чуть не случился срыв.
Потом, когда я уже думала, что никто не придет – через целых две недели, – явился полицейский. Мужчина с глазами ищейки в плохо сидевшем костюме возник на пороге кафе и захотел поговорить с дядей Нестором. В тот день работала Фи, он и с ней поговорил.
Возможно, мой дядя о чем-то догадывался, но не подавал виду. Он видел лабиринт глубоких порезов на моей левой руке, они уже начали затягиваться, на их месте образовывались шрамы. Заметил он и перемену в Фи. Изменения были незримыми, но не ускользнули от отцовского взгляда. Но он ни о чем нас не спрашивал. В разговоре с полицейским он сказал, что мы с Марион не так уж крепко дружили. Впрочем, особого рвения полицейский не проявлял. Шэрон снова оказалась права: Марион исполнилось восемнадцать. То, что с ней произошло, полицейских уже не волновало.
На наших глазах схематичный портрет Марион постепенно обрастал подробностями: склонная к девиантному поведению. Депрессивная. Исчезла. Сбежала из дома в день своего совершеннолетия. Ищи-свищи.
Так Марион исчезла во второй раз. В первый раз это случилось по моей вине. Во второй – по вине всего мира. Он просто о ней забыл.
Я шла за Марион по залитому лунным светом тротуару к открытой двери дома, выглядевшей скорее угрожающе, чем приветливо. Дом напомнил мне избушку из сказки, куда маленьких детей заманивали сладостями, а потом дети понимали, что попали в ловушку.
У дома стоял внедорожник с тонированными стеклами. Над недавно зацементированной баскетбольной площадкой висело кольцо, в траве лицом вниз лежала кукла-русалочка. Мы прошагали по двору и вошли в дом.
Это был дом открытой планировки с высоким деревянным потолком и большими окнами. Должно быть, днем тут все залито светом, как в оранжерее. С порога я увидела гостиную, находившуюся чуть ниже уровня пола, и лестницу на верхний этаж. За коротким коридорчиком темнела неосвещенная кухня. В доме пахло новой мебелью, паркетным воском и чем-то еще – от этого запаха клонило в сон, я даже зашаталась и оперлась о стену, нащупав крючок, на котором висел рюкзачок с единорогом в блестках.
– Ах да, – сказала Марион и зашептала что-то мне на ухо. Три слога, и пузырь перед глазами лопнул. От сонливости не осталось и следа.
– Что это было? – Я схватила ее за запястье. – Что ты сделала?
Она зашипела и стряхнула мою руку, ее глаза полыхнули. Но так же быстро остыли.
– Будь осторожна, – примирительным тоном произнесла она. – Не заставай меня врасплох. Не хватай меня так больше.
Я завела руки за спину и проследовала за ней по первому этажу.
Здесь стояла мягкая мебель, как будто только что из мебельного салона. Безлично блестела краска на стенах. Кажется, в доме никто не жил. По крайней мере, здесь давно никого не было. В коридорчике, ведущем на кухню, висело зеркало; во тьме блестела его граненая кромка. Но когда я прошла мимо, то не увидела в нем свое отражение.
Я остановилась. Провела рукой у лица. Ничего. В коридоре было темно, в зеркале тоже, и лишь прищурившись, я поняла, что отражение и окружающая обстановка не совпадали. В зеркале слева от меня была полуоткрытая дверь, а прямо за спиной висела знакомая полосатая шторка для душа.
За зеркалом была моя ванная. Я смотрела в него, как в окно, и, хотя давно подозревала, что Марион могла наблюдать за мной через зеркало в ванной, мне захотелось разбить его кулаком. Но она следила за мной из кухни. Поэтому я просто прошла мимо.
На подоконнике над раковиной стояли горшки с пожухлыми травами и синяя пиала, в которой поблескивали украшения. Я представила, как хозяйка этой кухни снимает кольца, собираясь мыть посуду. На кухонном островке лежал открытый журнал «Нью-Йоркер» и стояла керамическая чашка с остатками кофе. На поверхности образовалась радужная маслянистая пленка. На кухне пахло недоеденной едой из доставки и протухшим мусором. Видимо, этот беспорядок был делом рук Марион, а мусор – единственным здесь, что принадлежало ей. Раздвижная дверь в патио была открыта, с улицы доносился запах сирени и хлорки. Голубой прямоугольник бассейна светился в темноте.
– Почему не закрыла двери? – спросила я.
– Не люблю замкнутые пространства. – Она произнесла это сухо, словно в шутку, и уселась на кухонную столешницу.
– Чей это дом? – Она не ответила, и тогда я взяла журнал и прочитала имя на почтовой этикетке. – Кто это?
Она спокойно смотрела на меня.
– Ты хочешь с ним встретиться?
У меня скрутило живот.
– Он в доме?
Марион кивнула в сторону другого маленького коридорчика, ведущего из кухни. В коридоре было несколько закрытых дверей. В глубине я заметила решетчатую дверь кладовки.
– Иди, поздоровайся.
– А он…
– Он жив?
