Я взглянула туда, где тропинка сворачивала направо. Стоял разгар лета. За густой листвой было трудно разглядеть, что скрывалось за деревьями. Я взглянула на девушку, которая знала мою мать и прошла невероятный путь, чтобы оказаться сейчас рядом со мной.
– Как тебя зовут?
Она помедлила. Что-то изменилось в ее лице.
– Меня зовут Марион, – ответила она.
У меня возникло очень странное чувство – как будто она не сразу вспомнила имя. Как будто ей пришлось долго вспоминать его, словно она была призраком, уже сбросившим земные оковы. Но это имя было мне знакомо. Я слышала, как его произносили мать и тетя Фи. Это имя окутывала завеса тайны. Они произносили его тоном, которым обычно говорят о том, о чем говорить нельзя.
– Марион, – повторила я и схватилась за дверь. – Пойдем.
Ночь была тихой, лишь слабый ветерок шумел, как протяжный выдох. Марион выглядела так, как тогда, когда я впервые ее увидела – бледная фигура в ночном лесу. Правда, теперь она была одета: на ней были джинсы и голубая крестьянская блузка, вещи явно не ее, не по размеру. Я не сводила с нее глаз, сжимая в кулаке отцовские ключи. Гравий впивался в босые стопы. Когда я в третий раз ойкнула от боли, она повернулась и произнесла несколько небрежных слов.
Те повисли в воздухе, как след от кометы. В нос ударил запах жженого сахара и опаленных волос. Гравий под ногами выровнялся, поверхность стала шелковистой, словно тропинку затянуло горячим стеклом. Я взвизгнула, отпрыгнула и тут поняла, что не тропинка изменилась. А мои ноги.
Я подняла одну стопу, потом другую. Постучала ногтем по подошве и услышала звон стекла.
– Святые… как… как ты это сделала?
Марион растерянно взглянула на меня, словно я спрашивала ее, как она дышит.
– Не благодари, – ответила она.
Я пошла по тропинке, высоко поднимая ноги и чувствуя себя неуклюжей, как собака на лыжах. Всего лишь небольшая перемена, а тело уже казалось чужим. Оно словно существовало отдельно от меня. Никогда еще я так резко не ощущала границу между формой и сознанием. Мозг отказывался мириться с тем, что она сделала, захотелось убраться от нее подальше. Но тело пробудилось, я чувствовала кожей каждое ее движение, и вероятность, что она снова сотворит что-то невозможное, уже не казалась нереальной.
Мы дошли до поворота. Тропинка расширилась, за ней начинался ровный тротуар. Длинная подъездная дорожка, ведущая к дому – большому, белому, безмолвному. Свет в окнах не горел, но входная дверь была распахнута.
Когда я шагнула за порог нашей квартиры, папа спал на диване. На его груди стоял стакан виски. Лед в стакане еще не растаял, и пластинка на проигрывателе крутилась. «Фламингос» пели сладкими бархатистыми голосами, разливая в спертом воздухе золотую пыль.
Он сонно поднял голову.
– Дана?
– Спи, пап, – горло саднило, словно я наелась стекла.
– Ты где была? – Он принюхался. – Господи, ты чем занималась? Это что, кровь на твоей рубашке?
– Я же сказала,
Я так хотела, чтобы он уснул, что приказ подействовал. Он откинулся на подушки, вырубился и проспал до утра.
Мы оттерли пол в круглой комнате. Сначала на четвереньках, вручную, оглушенные шоком. Потом, когда Шэрон пришла в себя, с помощью очищающего заклятья. Книга Астрид пропала – провалилась сквозь зеркало вслед за Марион. Мы забрали ее оставшиеся вещи и поспешно покинули библиотеку, крадясь в предрассветной тьме. В три часа утра мы собрались под шероховатой крышей подземной парковки.
– И чтобы ни слова обо мне, – донесся до меня голос Шэрон. – Поняли?
Она шевелила губами, как диктор в телевизоре с выключенным звуком. Я слышала отдельные слова, но не улавливала смысл.
– Вы даже не знаете мою фамилию, – продолжала она. – Ну и хорошо. Вы ничего не видели и ничего не знаете. Они доберутся до вас, когда ее родители сообщат о пропаже. Приведете их ко мне – клянусь, пожалеете.
Их.
– Кого «их»? – спросила я.
– Полицейских, тупица.
Ветерок пронесся мимо, принеся с собой озерную прохладу. Его порыв развеял туман в моей голове, и я вспомнила кое-что важное.
– Восемнадцать, – безжизненным тоном проговорила я, – сегодня у Марион день рождения. Ей исполнилось… то есть исполнилось бы… восемнадцать. – Я моргнула воспаленными глазами.
Шэрон просияла.
– Серьезно? Вот нам повезло. Значит, нам все сойдет с рук! Может, они не станут вносить ее в базу сбежавших из дома.
– Что ты за человек такой, – бросила Фи, прижав к бокам руки со стиснутыми кулаками. – Ужасно так говорить. Надеюсь, что ты… Хочу, чтобы ты… – Она крепко сжала губы, опасаясь, что с них сорвется проклятие. – Добра я тебе не желаю, – наконец произнесла она.
– Хорошо, когда тебе шестнадцать, и ты ни за что не отвечаешь, – фыркнула Шэрон. – Можно просто сказать: мне жаль, и как будто ничего и не было. Ваша подружка сама себе вырыла могилу, девочки. И кровь на ваших руках такая же красная, как на моих. – Она покачала головой. – Ни за какие коврижки не хотела бы, чтобы мне снова было шестнадцать.
